КИЕВСКИЕ ПАЛОМНИЧЕСТВА (2)
Печерск
|
Я стою на петровских валах И гляжу на Печерскую Лавру. Вижу солнце на куполах И кресты, пережившие травлю. Быть придётся в иных мирах И узнать запредельную тайну, Но на этих Печерских горах Навсегда своё сердце оставлю. С. Кабыш |
1971.
Владислав Мамай проснулся в полной тишине, от которой успел отвыкнуть в последние дни. Волею случая он был перенесён из 2007 года в Киев 1911 года, который всегда страстно мечтал увидеть.
Всего за несколько дней он понял, что для него нет родней города и времени, чем тот город и то время, в которое он родился. Он снова пробрался на колокольню церкви Спаса на Берестове, где ранее произошёл переход во времени, и молил Всевышнего о возвращении домой.
День первый.
Начинался новый день. Влад выглянул в полукруглый лаз колокольни и у него перехватило дыхание от радости. Он увидел свой дом, три этажа, четыре подъезда, а рядом одноэтажное здание галереи. Всё на месте, как и строительные леса, по которым он забирался на колокольню. В то же время он почувствовал, что с ним что-то не так. Он стал меньше ростом, и одежда стала несколько великовата. Он провёл ладонями по щекам. Щетины не было. Кожа была не выбрита, а просто гладкой. Он стал подростком.
— Ещё пару таких переходов и от меня вообще ничего не останется, – подумал с опаской Влад и легко пролез через лаз. Спустившись по лесам вниз и оглянувшись, он понял, что и окружавший его мир не такой, каким он ожидал его увидеть. Территорию церкви Спаса на Берестове или усыпальницы Юрия Долгорукого окружал красивый забор, состоявший из кирпичных квадратных башенок и чугунной ограды между ними в виде копий. Дорожки на территории Храма были заасфальтированы и вдоль них росли ирисы нежно фиолетового цвета, только начинающие распускаться. На территории было много фруктовых деревьев: яблонь, груш, слив и вишен, чего Влад здесь никогда не видел.
— Со строительными лесами повезло, хотя они и отличаются от прошлых, а то пришлось бы сидеть взаперти неизвестно сколько, – подумал он, оглядываясь по сторонам. Заметив, что в заборе со стороны двора нет одного прута, Влад легко пролез во двор.
Над деревянными сараями, выкрашенными зелёной краской, которые строились в давние времена печного отопления, для хранения дров, Влад насчитал аж пять голубятен. Между ближним к Храму сараем и башенкой забора была деревянная калитка. В разных местах двора Влад заметил несколько скамеек со спинками, а недалеко от калитки, под яблоней, стоял деревянный стол с двумя лавками друг напротив друга. Рядом с одной из лавок рос стройный кипарис, а над столом свисала голая лампочка с патроном.
Влад хотел сесть за стол, но вдруг увидел старую газету на верстачке, который стоял впритык к сараям. Газету придерживал деревянный брусок. С замиранием сердца он развернул газету и прочитал: “Вечірній Київ” від 21 квітня 1971 року, ціна 2 копійки.
— Я примерно на полпути от дома по времени, – тоскливо подумал Влад, сел с газетой за стол и задумался о том, что он знает о семидесятых. В памяти всплывали лишь два слова: время застоя. Он внимательно рассмотрел газету. На первой странице была опубликована статья: “За високу ефективність виробництва, відмінну якість продукції.” Звернення делегатів XXIV з’їзду КПРС до всіх трудівників Київщини.
Церковь Спаса на Берестове.
Четвёртая страница, как ни странно, была занята рекламными объявлениями. Влад развернул газету. Почти все публикации можно было отнести к одной теме: народ и партия едины. Даже как бы исторический очерк, посвящённый столетию героя гражданской войны Василия Боженко, был о том же. На третьей странице была информация об открытии футбольного сезона в Киеве. Киевское “Динамо” обыграло ташкентский “Пахтакор” со счётом 3:0. В первом тайме гол забил Пузач, а во втором – Медвидь и Хмельницкий. Хоть какая-то радость, подумал Влад, раз уж нет полезной информации.
Его отвлёк размеренный шаркающий звук. Мужик, седой и костлявый, в старом военном кителе, мёл асфальт перед домом, недоброжелательно поглядывая на него. Надеюсь он не будет свистеть в свисток и звать полицейских, как это делали дворники до революции, завидев неблагонадёжную личность. Надо идти в парк Славы, провести ревизию и обдумать ситуацию, подумал Влад.
Он положил газету на место и вышел со двора. За калиткой росли высокие грушевые деревья и большой, раскидистый орех. За орехом был небольшой огородик с яркой зеленью и анютиными глазками. Насыпной вал тянулся вдоль ряда сараев, а потом, поворачивая, между Храмом и парком Славы. За огородом, в месте поворота, был небольшой проход. Влад поднялся по тропинке на вал. На горке оказались две оборудованные площадки, для прыжков в длину и игры в волейбол. Здесь у студентов училища культуры проходят уроки физкультуры, догадался он. С горки знакомая гранитная лестница вела в парк.
Парк Славы по сравнению с Аносовским садом был значительно окультурен, покрыт асфальтом и гранитом, но всё же ощущался уютнее парка его времени. Нашлась свободная лавка на массивных чугунных ножках с удобной спинкой из горизонтальных балок, которая укромно пряталась в кустах. Влад сел и стал размышлять насколько он готов к встрече первомайских праздников в 1971 году.
Одет он был в серые летние брюки, заправленные в почти новые кирзовые сапоги, футболку того же серого цвета и чёрную, кожаную безрукавку. Футболка и расстёгнутая безрукавка сидели ещё терпимо, но брюки спадали без ремня, а
Парк Славы.
сапоги были на пару размеров больше. Всё-таки хорошо, что мне нравятся однотонные вещи без ярких рисунков и надписей, – подумал Влад уже не в первый раз.
В кошельке оставались тридцать две гривны: две десятки, две пятёрки, две монеты по пятьдесят копеек и четыре по двадцать пять. Кроме этого остался дореволюционный червонец и мелочь серебром.
Из вещей были наручные часы, швейцарский многофункциональный нож и бесполезные ключи от квартиры. Он помнил, что его семья поселилась в доме сразу после его рождения, в год, когда бахнул Чернобыль, так что ближайшие пятнадцать лет ключи были ни к чему. Ещё у него был крестик из чёрного дерева на серебряной цепочке и носовой платок с украинским орнаментом по периметру. Пластиковый пропуск в библиотеку имени Вернадского, в целях безопасности, был сожжён ещё в 1911 году. Не густо, но и не пусто, – определил Влад после ревизии, справедливо полагая, что степень его обеспеченности способно определить лишь ближайшее будущее.
Здраво рассудив, что в советское время, Лавра, если и принимает паломников, то сразу же сдаёт их куда следует, он решил вернуться во двор. Подивившись большим песчаным косам на Днепре, которые он разглядел с ближайшей круглой видовой площадки, Влад пошёл домой. На ходу он придумал себе легенду и отложил три монеты из кошелька в карман. Это были пятьдесят и две по двадцать пять копеек 1992 года. Рисково, но любопытно.
Влад проскользнул через калитку во двор. За самодельным столом сидел немолодой мужик в старом, но опрятном костюме.
— Здравствуйте, – поздоровался Влад.
— Здорово, коли не шутишь, – ответил мужик.
— У меня в этом доме родственники живут. Поможете найти?
— Как фамилия? Какая квартира?
— Квартиру я не знаю, а фамилия Мамай, – ответил Влад, присаживаясь напротив мужика.
Левый берег.
— Таких не знаю.
— А Вас как зовут?
— Можешь звать меня дядя Витя.
— Дядя Витя, раз уж так случилось, может подскажете, где бы я мог переночевать?
— Ты, колхозник малолетний, откуда приехал и где твои родители?
— Так я в этом мире без родителей, а родом из села Берестово, оттуда и сбежал.
— Ну да, а деньги есть?
— Вообще-то нет, но я в церкви на чердаке ночевал, – Влад махнул головой на усыпальницу, – и нашёл там три монеты. Может у Вас знакомые нумизматы есть?
— Я моторист, — гордо ответил дядя Витя, – а педерастов, как говорил Никита Сергеевич, хватает.
— Да нет, я про коллекционеров спрашивал, – смущённо сказал Влад и выложил на стол три монеты.
— Пятьдесят копеек, двадцать пять копеек. Странные деньги, – сказал дядя Витя и перевернул монеты. Взгляд его тёмных глаз стал колючим, а желваки заиграли. Он оглядел пустой двор и зашипел.
— Ты что, злодей малолетний, под статью меня подставляешь? Так я там был. Мне там холодно и неинтересно!
— Да вы что, дядя Витя, какая статья? Я ж говорю, на чердаке Храма нашёл.
— Ты посмотри, кашалот, что тут вместо герба?
— Что?
— Тризуб! И Украина вместо СССР! А год какой, видел?
— Какой?
— 1992!
— Да чёрт его знает откуда они там взялись, – Влад виновато пожал плечами.
Родной двор.
Дядя Витя, оглядываясь по сторонам, ловко смёл монеты в карман.
— Ладно, кашалот, посиди пока у меня в сарае. Там и лавка есть, а я схожу к одному знакомому на старуху.
— Какую старуху? – не понял Влад.
— Да это район за Лаврой. Знакомый мой, человек авторитетный, может заинтересуется. Ты там на чердаке ещё чего находил?
— Нет, – честно признался Влад.
Дядя Витя провёл его в соседний сарай, который был не заперт. В сарае действительно была деревянная лавка и на ней лежало несколько старых одеял.
— Жди, злодей, скоро приду, сказал дядя Витя и ушёл.
Влад лёг на лавку. В сарае пахло прелым сеном. Колхозником он меня называл, наверное, из за сапог, а кашалотом и злодеем – по доброте душевной. Надо будет с обувью что то решать и с ремнём, если всё будет хорошо. А если нет, то меня заметут, выпотрошат карманы и сдадут на опыты, как чудо – чудное
Угол Январского восстания (Лаврской) и Цитадельной.
и диво – дивное. И вряд ли выпустят в ближайшие двадцать лет. Надеяться могу только на Бога, больше я тут никого не знаю.
Несмотря на свои переживания, Влад закемарил. Кто-то тронул его за плечо. Это был дядя Витя.
— Вставай, пацан, нам повезло. Я сказал, что там, где были эти монеты, больше ничего нет. Забудь о них. Я надеялся, что перепадёт на пару пляшек, а нам дали по червонцу за каждую монету! Один мне, два тебе. Честно?
— Конечно, честно! – обрадовался Влад и получил две красные купюры с профилем Ленина, по десять рублей каждая.
— Я тут по дороге хавчика прикупил и бутылочку биомицинчика. Обмоем это дело!
— Что за биомицин? – удивился про себя Влад, но прочитав на этикетке надпись “Біле міцне”, всё понял.
— Послезавтра первое мая, выставляешся уже ты. Переночуеш у меня в сарае, понял, злодей.
— Спасибо, дядя Витя, я понял, но меня зовут Владик.
— Как тебя звать разберёмся. О, вон Василий идёт, третим будет.
Итак, если послезавтрв первое мая, то сегодня 29 апреля 1971 года. Неплохая дата для начала новой жизни.
Через открытую дверь сарая было видно, как к столику подошёл какой-то мужик. Дядя Витя взял авоську с бутылкой вина, булкой, плавленными сырками и парой гранёных стаканов. Они подошли к столу. Авосек Влад раньше не видел. Торба из сетки с небольшими ячейками, складывается в карман, достаточно прочная, но всем видно что ты в ней несёшь. Советские люди открыты сверх меры, – подумал он. Хотя, он слышал от родителей, что важные темы в советское время обсуждались лишь на кухне и только со своими. Непонятное время, время контрастов.
— Здорово Василий! Третим будешь? – спросил дядя Витя.
— А как же, – ответил тот.
— Вася, это Владик. Он тут родственников ищет, фамилия Мамай, может знаешь?
— Фамилию я эту где-то слышал, но в нашем доме таких не знаю. Нас же пару лет назад отселяли на год. Капитальный ремонт дома делали. Может твои родичи отселились и не вернулись?
Влад пожал плечами.
— Видишь как, сорвался пацан из своего села, приехал, а тут никого, — посочувствовал мне дядя Витя.
— А в остальном, прекрасная маркиза, всё хорошо, всё хорошо, — неожиданно пробормотал Василий, – и пройдя в ближний к калитке сарай вышел из него с бутылкой вина и гранёным стаканом.
Дядя Витя взял уже знакомую мне газету, развернул на столе, и нарезал на ней старым кухонным ножом городскую булку и плавленные сырки, соорудив шесть бутербродов. Бутерброды поделили поровну, а вино наливали Владику чисто символически, как несовершеннолетнему.
После первой бутылки, а начали с биомицина, Василия понесло. Он стал рассказывать как он воевал, сколько раз его часть была на передовой, сколько раз он был ранен, сколько контужен, и даже заставил Владика прощупать рукой осколки, оставшиеся у него в черепе, за ухом. Дядя Витя пил с удовольствием, но молча.
— Я живу лучше всех, – разошёлся Василий, – у меня пенсия 78 рубликов. Одежду и еду я себе всегда найду. В крайнем случае сварю голубиный супчик, — он кивнул на голубятню над своим сараем. А с пенсии я каждый день имею пару пляшек чернилка по рубль две, и он рукой показал на бутылку “Каберне”.
— Нет! Я живу ещё лучше! А знаешь почему?
— Ну? – ответил Влад
— У меня инструменты есть, и лапа, и колодки. Я могу обувь чинить и кое-что с этого иметь. Вот у Вити-злодея, золотые руки, а работать не хочет. Он может любой мотор, хоть автомобильный, хоть лодочный, разобрать, собрать, наладить, но не хочет.
Центральные универмаг и Центральный гастроном.
— От работы кони дохнут, – улыбаясь сказал дядя Витя и Влад заметил, что у него нет нескольких передних зубов.
— Шумел камыш, деревья гнулись, а ночка тёмная была, – невпопад протянул Василий.
Когда всё было выпито и сьедено, дядя Витя положил газету на старое место и забрал два стакана.
— А помирать нам, рановато, есть у нас ещё дома дела, – сипел Василий, относя всю тару к себе в сарай.
Влад направился за ним.
— Дядя Вася, может у Вас обувка подходящая для меня найдётся и ремень для брюк. Я рассчитаюсь.
— Заходи, посмотрим.
Чего в сарае только не было. Это был склад ржавых инструментов, старой одежды и обуви, каких-то ящичков и коробочек. Василий нашёл потёртый ремень из кожезаменителя, примерил на Влада и добавил шилом пару дырок. Нашёл и ношенные, но не дырявые, матерчатые туфли серого цвета на шнурках. Влад вдел в брюки ремень и примерял туфли. Обувка была немного великовата, но за счёт шнурков держалась нормально.
— Годится? – спросил Василий.
— Годится, – ответил Влад.
— Отдавай сапоги, – сказал Василий.
— Хорошо, но мне нужны две булавки, брюки подвернуть, а сапоги я выкуплю, если что.
— Приходи, если что, когда подрастёшь.
Он покопался в своём барахле и нашёл плоскую, круглую жестяную коробочку. Достал оттуда две булавки и передал их Владу, а тот отдал сапоги. Пока Влад размышлял кто из них в выигрыше, Василий закрыл сарай на висячий замок и ушёл домой.
— Василий, конечно, контуженный на всю голову, но безобидный. Всё, кашалот, ложись спать, а я домой, – сказал дядя Витя и ушёл. Влад прикрыл дверь в сарай, чтобы не пролезли коты и сразу уснул.
Консерватория.
Владу приснились два барака. Один огромный, другой маленький. И там и там над входами были вывешены красные флаги. Влад оказался в большом бараке. Там у каждого была своя лавка и каждому после работы выдавали бутылку вина, городскую булку и плавленный сырок. Все ходили радостные и повторяли голосом Василия: Мы живём лучше всех! И даже ещё лучше!
В маленьком бараке обитали партийные руководители и что было там, Влад знать не мог.
Вино – земной продукт прозрачный,
Но пропускает в скрытые миры.
Вино и Тайна – равнозначны,
Эксперименты с ним опасны и страшны.
День второй.
Проснулся Влад когда уже рассвело. Сбегав за сараи, он обнаружил, полоску земли, шириной метров пять, шесть, обработанную под огороды. Там росли ягодные кусты и какая-то зелень. Здорово, только непонятно как следить, чтобы урожай не собрали вместо тебя туристы или соседи, – подумал Влад.
Он вернулся во двор и сел на скамейку. Было его любимое время года — весна. Пора пробуждения природы и людских надежд. Но его возвышенный настрой ляпнул об асфальт дворник с метлой.
— Ты что тут во дворе делаешь? У тебя что, прописка имеется? Паспортный режим нарушать не позволю! Вали отсюда!
Выручил вышедший во двор дядя Витя.
— Жора, ну чего ты кричишь? Пацан на пару дней к родственникам приехал.
— Не знаю никаких родственников. Нечего ему тут у нас во дворе делать!
— Жора, ну тебя на хер! Он ко мне приехал, пару дней поживёт. И какой на хрен паспортный режим, если он малолетка?
— Всё равно, участковому надо доложить, – пробурчал дядя Жора, уходя подметать двор.
— Спасибо, дядя Витя, – поблагодарил Владик.
— Та ладно, — ответил тот, – работа у него такая, сучья.
— Я пойду в магазин схожу, – сказал Владик.
— Давай, злодей, только не хулигань.
Влад кивнул и пошёл со двора в переулок. Слева тянулось одноэтажное здание правительственного гаража, вместо галереи, а справа – горка, заросшая акациями. Напротив четырёхэтажной «сталинки», через дорогу, Влад увидел галантерейный магазинчик в жилом доме и решил заглянуть. Ассортимент товаров для двух небольших комнат был очень широк, но того, чего надо, не было. А нужна была простая сумка, желательно спортивная. Не тут то было. Не было даже полиэтиленовых кульков. Впрочем, сумок тоже. Имелся дорожный чемодан, но это было уж слишком.
Вживаясь в образ советского человека, он купил себе авоську и направился в сторону метро «Арсенальная». Улица называлась «Январского восстания». В каком году было это восстание и кто против кого восстал, Влад не знал. Для него эта улица была Лаврской. В следующем жилом доме, как и в его время, находилась аптека. На другой стороне улицы он обратил внимание на круглую клумбу в парке Славы, рядом с которой гуляли мамы с колясками. В следующем доме вместо паба был гастроном, и это было то, что надо.
Ближайшим ко входу оказался мясной отдел. Выбор был невелик. Скорее кости с мясом, чем мясо с костями. Но это его не интересовало, как впрочем, и других покупателей.
Следующий прилавок был молочный. Там стояли одинаковые светлые, стеклянные бутылки без единой надписи. Разными были только цвета крышечек из аллюминиевой фольги. Изучив ценники, Влад разобрался, что под белыми крышечками – молоко, под зелёными – кефир, а под розовыми – ряженка. Гулять так гулять, – решил он, – и купил бутылку не простого молока за 22 копейки, а топлёного, с жёлтой крышечкой, за 31 копейку. Одна торговая марка и одна жирность предельно упрощают выбор, – подумалось ему. Масла в пачках не было, а маргарин он не употреблял.
Улица Январского восстания (И. Мазепы).
Пока Влад прятал топлёное молоко в авоську, в магазин зашла интересная фигуристая женщина зрелого возраста, держа за руку мальчика лет семи. Мальчик вырвал руку и побежал к мяснику с криком: «Иван Иванович, у вас мозги есть?». Покупатели заулыбались, а мясник ненадолго задумался и ответил: «Сегодня мозги не завозили».
— Ба! Нету мозгов! – закричал мальчик.
Не нету, а нет, отметил про себя Влад.
— Серёжка, прекрати кричать, – и, понизив голос, – сколько раз тебе повторяла, не называй меня бабушкой на людях.
— Но это же правда!
— Тише, не всякую правду надо кричать на весь магазин, – и так, препираясь, они пошли к кондитерскому отделу.
В следующем отделе, гастрономическом, изучив содержимое прилавка пока стоял в очереди, Влад выбрал докторскую колбасу. Прислушиваясь к разговорам, он понял, что ему повезло, потому что докторскую “выбрасывали” не каждый день. Почему “выбрасывали”, а не продавали было не понятно, но это не имело значения. Выстояв минут двадцать в очереди, он попросил триста грамм докторской. Большим ножом ему нарезали колбасы на семдесят копеек. Нарезали и взвешивали на плотной серой бумаге, в которую потом колбасу завернули и она отправилась в авоську, вслед за молоком.
Следующий отдел был вино-водочный. Могут быть проблемы с моим внешним видом, — подумал он, выбрав глазами бутылку “Мадеры” за три сорок.
— Меня папа послал «Мадеры» купить, – просительно промямлил он, протягивая продавщице деньги.
— Пусть твой папа сам и приходит.
— Так тяжело ему.
— А кому легко, мне что ли? Иди, сынок, не положено.
Влад не стал обострять отношения. В следующем отделе, кондитерском, он купил двести грамм конфет “Киевские батончики” по рубль восемдесят за кило. Последним был отдел хлебный. Сначала Влад раскатал губу на паляницу с чудесной большой корочкой, но паляница была большая и стоила двадцать восем копеек. В итоге он взял два рогалика по шесть копеек каждый. Странно, — заметил он, — мне всегда казалось, что рогалики должны быть в виде подковы, а эти – прямые. Рассчитавшись он не выдержал и откусил кусок рогалика, оказавшегося свежим и вкусным. Хлеб в авоське смотрелся не гигиенично, но не вызывающе, как могла бы выглядеть бутылка вина у подростка.
Родная школа была на месте, но без пристройки слева, где был главный вход, во время его учёбы. У малышни уже закончились уроки и она радостно выбегала из школы через выход, который Влад помнил всегда закрытым.
Он обратил внимание на стеклянную витрину обувного магазина в ближайшем к школе доме. Выбор обуви оставлял желать лучшего, но дело не в этом. Галантерейка, аптека, гастроном, обувный, и всё это в пяти минутах ходьбы от дома. И это он ещё в сторону Цитадельной не ходил. Его поколению оставили
Дворец пионеров.
только аптеку и пивбар, хотя и добавили супермаркет на Суворова. Есть о чём подумать.
Влад прошёл к площади Славы. Никаких подземных переходов не было, но и транспорта было очень мало. Со стороны улицы Суворова протренькал старенький трамвайчик в сторону метро. Тридцатый номер маршрута, успел разглядеть Влад. Трамвай был похож на тянитолкая из старой сказки. У него были две водительские кабины, впереди и сзади. Это чтобы не разворачиваться на конечной остановке, — догадался он.
Памятник Пушкину был на месте, как и автодорожный институт. Не было Николаевского Собора и его колокольни, но уже отсвечивал на солнце стеклом и металлом Дворец пионеров. Рядом со входом в автодорожный институт размещались два автомата с газводой, каких Влад никогда не видел. В каждом стояло по гранёному стакану. Подошедший мужик взял один, перевернул его и нажал на дно стакана. Струйки воды омыли стекло. Он перевернул его, поставил рядом, и бросил копейки в монетоприёмник. Стакан наполнился газировкой с сиропом, которая была выпита с явным удовольствием. Влад подошёл ближе. Цена хорошая: копейка без сиропа и три – с сиропом, но все пьют из одних и тех же стаканов. Непривычно. Сам он пить побрезговал.
Перейдя дорогу с той же стороны площади, в угловом доме, вместо привычного салона одежды, он обнаружил парикмахерскую, но на причёску решил не тратиться. Не заметив ничего особенного, он дошёл до Арсенала и перешёл дорогу к метро. Пушечка на постаменте смотрелась привычнее, чем Искра с Кочубеем. Вокруг метро не было никаких киосков и площадь была довольно чистая. Влад оглянулся по сторонам и повернул обратно к дому. Пройдя парк Славы он вскоре оказался во дворе, где встретил Василия.
— Здравствуйте, дядя Вася.
— Здорово. Бывают в мире злые шутки, сказал петух слезая с утки.
— Какие злые шутки?
— Ты вон бутылку несёшь, а в ней молочко, а не винчик. Нехорошо.
Метро Арсенальная.
— Так не вином единым.
— Глупости не говори. Я вот в прошлом месяце соседа спрашиваю, – выпьешь со мной? А он мне говорит, – нет, не буду. И всё!
— Что всё?
— Всё! На другой день помер. А выпил бы со мной и сейчас бы жил.
— Пути Господни неисповедимы.
Василий неодобрительно махнул на Владика рукой и исчез у себя в сарае. Присев за столик, Влад аккуратно разрезал ножом надкусанный рогалик вдоль, достал бутылку топлёного молока и половину купленной колбасы, соорудив бутерброд. Вкус бутерброда с топлёным молоком был замечателен и неповторим, но бутерброд быстро закончился. Он закусил конфетой, закрыл аккуратно молоко старой крышкой и отнеся авоську с продуктами в сарай, повесил там на гвоздь. Еда вкусная, недорогая, но без холодильника я долго не протяну.
Церковь Спаса на Берестове.
Закончатся майские праздники и надо будет искать работу, а ещё лучше – путь домой. Прокормиться здесь, конечно можно, но как легализоваться – непонятно. А без этого дворники и участковые спокойно жить не дадут.
Сидя во дворе на удобной лавке со спинкой, он заметил, как к нему идёт какой-то подросток и на всякий случай вынул руки из карманов.
— Ты кто такой? – спросил, подойдя, парень.
— Я ёжик, я упал в реку. Реку времени.
— Дурачок, что ли?
— Да нет, это я образно. Вижу, что ёжик в тумане к вам ещё не пришёл.
— Я вижу, что “белка” к тебе уже прискакала. Ты бы меньше со злодеем бухал. Ему пофиг, а ты уже заговариваешься.
— Извини, это я так, невзначай. Меня Владик зовут. Я к родственникам приехал, а они здесь ещё не живут. А тебя как зовут?
— Я Саня, – и они пожали друг другу руки.
— Пошли покурим, – предложил Саня.
— Я вообще-то не курю, но за компанию, пойду.
Дегустационный зал магазина «Троянда Закарпаття».
В это время из окна, откуда-то сверху, послышались не очень громкие, печальные подвывания. Голос был женский.
— Это что за ужасы? – спросил Владик.
— Почему ужасы? Это профессорша с 23 квартиры воет. Она с дочкой живёт, и пока та на работе, бабка иногда воет. А профессор был знаменитой личностью.
— Может ей помощь нужна?
— Чем тут поможешь? Может, когда тебе будет за восемьдесят и ты останешься один в квартире, ты тоже завоешь?
— Надеюсь, что нет. Нехорошо как-то. А чем был профессор знаменит?
— Чего тут нехорошего? Ольга Георгиевна на улицу уже не выходит, так что безобидная, а профессор Котов был создателем то ли кожи искусственной, то ли меха. Институтом лёгкой промышленности руководил. Пошли курить.
— Пошли, но всё равно как-то непривычно (Подвывания продолжались, переходя во всхлипывания).
— Да брось ты! Вон в 22 квартире, Ольга Васильевна, тоже психическая. Может зимой на улицу босиком выйти. Не лезть же со своей помощью, если человек захотел повыть дома или босиком по снегу погулять. У нас во дворе народ с пониманием, пока помощи не попросят – в чужие дела не лезут.
Они вышли за калитку и забрались на раскидистый орех. Саня бережно достал две папиросы и одну передал Владику. Вторую, подражая кому-то из взрослых, продул. Весь табак вылетел и рассыпался по земле. Саня расстроенно выругался. Он забрал у Влада вторую папиросу, аккуратно примял, достал спички и подкурил.
— Придётся одну на двоих курить, – сказал Саня.
— Как трубку мира, – ответил Влад.
Крещатик.
Сделав пару затяжек, Саня передал папиросу Владику. Тот потянул, не затягиваясь и вернул обратно. Саня смачно затянулся и снова передал. Владик попробовал затянуться, но закашлялся. Саня гордо докурил сам.
— На демонстрацию завтра идёшь, – спросил Владик.
— Чего я там не видел?
— Пошли вместе, по Крещатику прогуляемся. С меня пирожок.
— Два. И бутылка пива.
— Идёт, с утра во дворе встречаемся.
— Ладно, около девяти, а вечером – на салют.
— А где салют будет?
— Здесь же, на военке.
— Какой военке?
— Ну, горку, за усыпальницей, мы называем военкой, потому что там пушки устанавливают для салюта. А горку за нашими сараями мы называем нашей, потому что наша.
— Понятно.
— Ну давай, до завтра, я домой, – сказал Саня и ушёл.
Влад вернулся во двор и скоро подошёл дядя Витя.
— Ну что, кашалот, погулял?
— Да, дядя Витя, но выпивку мне в магазине не дали. Возьмите трёшку, я же на Первомай выставиться обещал.
— Давай, — легко согласился дядя Витя, почему-то скривившись.
— Что-то не так? – спросил Владик.
— Та, вот, съел пару кусочков жареной печёночки, свежей, куриной. И шо ж оно так жжёт изнутри, сука?
— Дядь Вить, я в медицине не разбираюсь.
— Ладно, ты в домино играешь?
— Правила знаю, но лучше в шашки.
— Шашки? Азарта мало и вчетвером неудобно. Ладно, пошли с мужиками в домино сыграем.
Крещатик.
К столу подтянулось ещё несколько соседей. Василий играть отказался, сказав, что предпочитает картишки. Игра началась. Играли азартно, как картёжники, с шутками-прибаутками, но просчитывали ходы как шахматисты. Владик старался как мог, но получалось хуже, чем у других. Он играл в паре с дядей Витей. Начало темнеть и над столом включили лампочку. Стучали костяшками допоздна и разошлись уже ночью. Заснул он быстро.
Владу приснился тот же огромный барак. За столом шла доминошная баталия. Каждый из играющих, после того как бил костяшкой по столу, кричал на Влада.
— Кашалот, ты, когда научишься просчитывать ходы? Дубль пусто!
— Паспортный режим нарушаешь? Рыба!
— Где твоя прописка? Козёл!
При этом все получали удовольствие, кроме него. Я чужой на этом празднике жизни, – подумал он и отрубился.
На планете свободного выбора
Не препятствуют следовать в ад,
Но тому, кто захочет очиститься,
Всё труднее вернуться назад.
День третий.
Утро первого мая 1971 года выдалось ни жарким, ни холодным. Было около двенадцати градусов тепла. Влад позавтракал тем, что оставалось в авоське и почувствовал себя готовым к новым приключениям.
Скоро подошёл Саня и они направились к метро «Арсенальная». Праздничная колонна уже начала движение по улице Кирова (Грушевского). Впереди шли ветераны завода «Арсенал», потом рабочие и служащие, затем организованные группы студентов, а после толпа людей, многие из которых были с детьми. Организованные демонстранты несли различные плакаты, а дети – флажки и надувные шарики. Владик и себе купил красный флажок на деревянной ручке, на котором золотыми буквами было написано: Мир! Труд! Май!
Улица Кирова. (Грушевського).
— Ты прямо как малолетка, ещё бы и шарик себе купил, – удивился Саня.
— Это я на память, – ответил Владик, – и вообще, праздник так праздник!
— Ты смотри, что бы на пиво осталось, а то вместо праздника будет бесполезная прогулка.
— Не волнуйся, всё будет хорошо, я это знаю.
Они шли по брусчатке вниз, к музею со львами перед входом, и настроение под влиянием толпы поднималось до праздничного. До революции были церковные шествия, потом революционные демонстрации, теперь первомайские. Всё это похоже на бразильские карнавалы, только там славят задницы танцовщиц, а здесь – головы вождей, – подумал Влад. И всё-таки энергия толпы влияла на него, подымала настроение и не давала критически мыслить. Скоро они с Саней вместе со всеми радостно орали «Ура!».
Площадь Калинина (Майдан).
Колонна на площади Ленинского комсомола (Европейская) свернула на Крещатик. До места, где толпу приветствовали местные вожди, было ещё далеко. Трибуны были установлены около здания Горсовета, рядом с центральным универмагом. Уже слышались усиленные громкоговорителем приветствия диктора:
— Да здравствует первое мая – день международной солидарности трудящихся! Ура, товарищи!
— Вітаємо трудящих Печерського району столиці!
— Біля трибун проходять робітники орденоносного заводу «Арсенал»!
Колонна на площади Ленинского комсомола (Европейская) свернула на Крещатик. До места, где толпу приветствовали местные вожди, было ещё далеко. Трибуны были установлены около здания Горсовета, рядом с центральным универмагом. Уже слышались усиленные громкоговорителем приветствия диктора:
— Да здравствует первое мая – день международной солидарности трудящихся! Ура, товарищи!
Первомайская демонстрация.
На каждое приветствие гавкуна толпа отзывалась дружным, многоголосым «Ура!». Влад с Саней, ещё не доходя до трибун, начали смещаться влево, от греха подальше, к метро «Крещатик». В пирожковой, рядом с метро, Владик купил четыре пирожка, предложив взять пиво ближе к дому.
— Троллейбус не ходит, едем на метро, я угощаю, – сказал Владик, передавая Сане пять копеек.
— Спасибо, — сказал Саня, спрятав в карман пять копеек, – но метро тоже не ходит. Они пошли домой той же дорогой, что и пришли, но не по брусчатке, а через Мариинский парк. В гастрономе Владику всё-таки отпустили две бутылки «Жигулёвского» по тридцать семь копеек за каждую.
Крещатик 1 мая.
— Пошли на бугорки, – предложил Саня, когда они зашли во двор.
— Это куда? – не понял Владик.
— Это на конце нашей горки, там окопы здоровые. На том месте во время войны женская зенитная батарея стояла.
— Пойдём, — согласился Владик, который, конечно, знал это место, но удивился названию.
Они сели на траву в конце горки, с видом на Днепр, и с удовольствием стрескали пирожки, заливая их пивом. С горки прекрасно был виден застраивающийся левый берег. Допив пиво, Владик забрал пустые бутылки себе в авоську.
— Нормальные люди четыре рогалика выбрасывать не будут, – сказал он удивлённому Саньке.
Спустившись с горки со стороны Днепра, они оказались рядом с полукруглой кирпичной аркой, ведущей под горку. Через пару метров вглубь она была замурована кирпичной кладкой.
— Это что за проход? – спросил Владик, делая вид, что видит арку впервые.
— Был проход, а теперь туалет, – ответил тот, и они дружно отлили на битые кирпичи. В десяти метрах от арки была грунтовая баскетбольная площадка.
— Вы что тут, в баскетбол играете? – спросил Влад.
— Не, тут часто в футбол играют, но я не по этим делам.
Арка под горкой. (Пороховой склад кон. XVII в.).
— Пройдёт немного времени и на этой площадке вырастет лес.
— Откуда знаешь?
— Я так думаю, – сказал Владик, поднимая вверх указательный палец.
— Тоже мне, думатель, – сказал Саня, – ладно, мне домой пора, а то батя воспитывать начнёт.
— И что, круто воспитывает?
— Ещё как. Один раз за двойку в школе стул об меня разломал. Одна ножка в руке осталась. Спасибо маме – спасла меня, а то бы прибил. Он у меня бывший мент. Нашу квартиру выборол на союзных соревнованиях по самбо.
— Круто!
— А ты думал? Ладно, вечером выйду на салют. Пока.
Разговаривая, они подошли к дому, Влад занёс пустые бутылки в сарай и поставил рядом с бутылкой из-под молока.
— Тридцать девять копеек – это деньги, – подумал он, – в такой стране с голоду не помрёшь, но и из общего хомута не вылезешь.
Гидропарк.
Во дворе праздник шёл полным ходом. Соседи из подъезда, ближнего к усыпальнице, вынесли пару столов к забору и заставили их кастрюлями, тарелками и бутылками. За столами расселось с десяток человек и стали весело праздновать Первомай. Через час соседи начали петь песни, сначала радостные, а потом – жалостливые. До плясок дело не дошло. Ещё через пару часов празднование закончилось и всё было убрано.
Немолодая соседка выпустила из сарая стайку курей и села на лавочку, наблюдая за ними. К ней подошла ещё одна, и они стали увлечённо обсуждать последние новости. Они сидели от него метрах в десяти, на соседней лавке, и из обрывков доносившегося до него разговора, Влад понял, что обсуждалось кто, к кому, когда и зачем приходил, и у кого с кем какие отношения.
Влад сидел на скамейке, откинувшись на спинку, когда во двор вышел Саня. Из-за калитки выбежал с какой-то торбой Василий и спрятался у себя в сарае. Вскоре вслед за ним прихромала седая, сгорбленная бабка с клюкой. Она стала бить клюкой по сараю Василия с криками и руганью.
— Васька, гад! Мы же договаривались! Чего ты бутылки воруешь? Сволочь такая!
Бабка плюнула на сарай и прошкандыбала в дальний подъезд, не обращая ни на кого внимания, хотя Саня и поздоровался с ней. Соседки с живейшим интересом наблюдали за этой сценой.
— Что это было, – спросил Влад у Сани.
— Так это баба Лена, Витьки – злодея мать. У них с Василием договор.
Она собирает бутылки на нашей горке, а он – на военке. Наверное, Василий шопнул пару бутылок с нашей горки, которые оставили бухари. В это время Василий приоткрыл дверь сарая, увидел, что баба Лена уже заходит в свой подъезд и закричал: Будут тут меня ещё жизни учить! Я сам знаю, как жить надо! И снова закрылся в сарае.
— Нарушитель конвенции, – констатировал Влад.
— Чего, чего, — не понял Саня.
— Ты что, «Золотой телёнок» не читал?
— Некогда мне книжки читать, и так дел по горло.
— Дело твоё, конечно, но это ты зря. Есть книги, которые нельзя не читать.
— Сильно ты грамотный для сельского пацана и говоришь как-то заумно.
— Село селу рознь, а мне с учителями повезло. А у вас тут что, и курей держат?
— Чего только курей? У многих в сараях клети с кролями, а пару лет назад и коза во дворе была.
В это время раздался грохот и небо озарилось яркими, цветными вспышками. Побежали, – сказал Саня и кинулся на горку. Влад за ним. На нашей горке уже стояло до десяти человек, задрав головы в небо, в основном – соседи. Некоторые наблюдали молча, а некоторые кричали «Ура!». После салюта все разошлись, а Влад оказался всё в том же сарае дяди Вити.
Владу приснилось, что он вместе с радостной толпой идёт по Крещатику на демонстрации, размахивая красным флажком. Диктор картавым голосом громко кричит: Правильной дорогой идёте, товарищи! По бокам колонны идут серьёзные мужики с красными повязками на руках и монотонно повторяют: Шаг в сторону – попытка к бегству. Прыжок на месте – провокация. Бьём без предупреждения.
Ты думаешь, что прежде было лучше
И вопрошаешь Бога: «Почему?».
Глуп и наивен твой вопрос. К тому же
День завтрашний у всех нас на носу.
Руины Успенского собора.
День четвёртый.
Проснувшись, и вспомнив, что сегодня воскресенье, Влад решил сходить в Лавру. Он вышел во двор и его хорошее настроение сразу же вымели поганой метлой.
— Сколько ты ещё здесь будешь лазить? Чтоб я тебя в нашем дворе больше не видел!
— И вам доброе утро, дядя Жора.
— Какой я тебе дядя? Ещё раз увижу – сдам в детскую комнату милиции!
— Не нервничайте так, дядя Жора. Надеюсь, что скоро я вас покину, и, пока вы живы, сюда не вернусь, – сказал он, и пока дядя Жора обдумывал его слова, вышел со двора.
«С добрым утром, с добрым утром и с хорошим днём», – пело радио из окна какой-то кухни, как-бы насмехаясь над ним. Влад хорошо помнил гараж за бетонным забором, между двором и Лаврой, но был удивлён, увидев на воротах гаража красные звёзды и военизированную охрану. Он прошёл в Лавру через экономические ворота и метров через сто перед собой увидел развалины Успенского собора. Влад, не спеша, несколько раз обошёл вокруг этих развалин.
Дорога к лаврским пещерам.
Он, конечно, видел эти развалины в детстве, но всё равно расстроился. Печаль усиливало то обстоятельство, что совсем недавно ему посчастливилось отстоять службу в этом, ещё не разрушенном, соборе.
Он спустился по брусчатке чуть ниже и свернул направо к видовой площадке. Разглядывая с неё застраивающиеся левобережье, он размышлял о том, почему он попал именно в это время, ведь у него никогда не было такого желания. Семидесятые годы ему казались скучной дорогой в никуда. Может сбывается то, чего мы страстно хотим или не хотим? Но больше всего ему не хотелось бы пережить войну. По сравнению с войной, эпоха застоя – счастливое время. А может он попал сюда что бы понять, что несмотря на его неприятие советского времени, было в нём и что-то положительное. Ведь его неприятие строилось на рассказах и документальных фильмах, а не на собственном опыте. А ещё, он слышал от старшего товарища, что заветные мечты всегда сбываются, но обычно не так, как мы это себе представляли. Пути Господни неисповедимы, и есть вещи, которые нам понять пока не дано. С этим придётся смириться.
Пройдя по брусчатке вниз, он дошёл до галереи, ведущей к лаврским пещерам. К святым мощам, не хотелось и поэтому он свернул направо и побрёл вверх по улочке. В магазинчике Влад купил фруктовое мороженное в бумажном стаканчике с плоской деревянной ложечкой за девять копеек. К ценам он ещё не привык, и они продолжали его радовать. Такие б цены, да в наше время. Но, увы.
Улочка вышла к остановке двадцатого троллейбуса. Он проехал зайцем одну остановку, сэкономив четыре копейки, и по лаврскому переулку пошёл к дому, где его встретил обеспокоенный Санька.
— Думай сам, думатель, но тебе лучше валить со двора.
— Куда?
— Туда, откуда приехал.
— Хорошо бы, а что случилось?
— Да я слышал, как Витька – злодей и Жорка дворник ругались.
— Ну и что?
— То, что Жорка сказал, будто он разговаривал с участковым. Тот завтра придёт разбираться с тобой и со злодеем.
— А дядя Витя тут причём?
— Так Жорка кричал что его надо посадить за тунеядство. Ну, за то, что тот нигде не работает.
— А меня за что?
— За то, что ты появился неизвестно откуда и лазишь тут без документов.
— Спасибо, Саня, за информацию. Пойду посоветуюсь с Юркой Долгоруким.
— Ну давай, удачи, – и Саня убежал домой.
Влад прошёл во двор, а оттуда, через лаз в заборе, на территорию Храма. Подойдя к стене, обращённой к Днепру, где мало кто мог его видеть, он сел на корточки, прислонился спиной к церковной стене, закрыл глаза и стал молиться.
Господи! Прости мне мои грехи и прегрешения, вольные и невольные. Я всегда старался быть личностью, а не частью толпы. Я никогда не любил ходить строем. Я не готов жить там, где человек – никто, а государство – всё, где те, кто был никем, стали всем, а все остальные – ничем. Дешёвого и вкусного хлеба мне недостаточно и даже доступная выпивка ничего не меняет.
Верни меня в мою «эпоху перемен», где Украина, пока безуспешно, пытается стать страной счастливых людей. Если для этого надо пройти очищение, я готов, Господи. Ты лучше меня знаешь дорогу к счастью и я вверяю Тебе свой путь. Мне тут без Тебя никак, помоги мне, Господи, помоги…
“За високу ефективність виробництва, відмінну якість продукції.” Звернення делегатів XXIV з’їзду КПРС до всіх трудівників Київщини.
(уривок)
У ці весняні дні серце кожного трудівника сповнюється радістю і гордістю за нашу любиму Вітчизну, славну партію комуністів, яка впевнено веде радянський народ по ленінському шляху до перемоги комунізму. Історичні рішення XXIV з’їзду КПРС і XXIV з’їзду КП України запалюють трудівників міст і сіл на нові патріотичні звершення в ім’я миру і щастя радянських людей.
«Дев’ята п’ятирічка має стати важливим етапом у дальшому просуванні радянського суспільства по шляху до комунізму, будівництві його матеріально-технічної бази, зміцненні економічної та оборонної могутності країни, — підкреслив у доповіді на з’їзді тов. Л. І. Брежнев, — головне завдання п’ятирічки полягає в тому, щоб забезпечити значне піднесення матеріального і культурного рівня життя народу на основі високих темпів розвитку соціалістичного виробництва, підвищення його ефективності, науково-технічного прогресу і прискорення зростання продуктивності праці».
Дорогі товариші! У відповідь на полум’яний заклик партії примножити працею славу рідної Батьківщини поможемо свої сили в боротьбі за успішне втілення в життя грандіозної програми комуністичного будівництва, програми розквіту і щастя!
Примножуючи здобутки передз’їздівського змагання, спираючись на набутий досвід, добиватимемося найефективнішого освоєння і використання виробничих фондів, зниження трудових затрат, матеріалів і коштів, невтомно підвищуватимемо продуктивність праці, підноситимемо культуру виробництва.
Своєю самовідданою працею, творчими звершеннями, напишемо книгу трудової слави дев’ятої п’ятирічки. Хай прийдешні покоління з гордістю і хвилюванням читають сторінки цього героїчного літопису комуністичного творення.
ХАЙ ДЕВІЗОМ КОЖНОГО ТРУДІВНИКА СТОЛИЦІ І СТОЛИЧНОЇ ОБЛАСТІ СТАНЕ ГАСЛО: ПЯТИРІЧКУ ДОСТРОКОВО!
Вечірній Київ. 21 квітня 1971 р.
Зоря грядущого зоріє
В грядуще дивлячись сьогодні –
У перший день нових дерзань, —
Ми наші мрії благородні,
Як дійсність бачим без вагань.
Зоря грядущого над нами!
Горить, зове і світить путь,
Де щастя власними руками
Судила доля нам добуть.
Усе ми з Леніним зуміли,
Він нам з майбутнього зорить.
Немає сил над наші сили,
І хмарам сонця не затмить.
В грядуще дивлячись сьогодні,
Ми бачим лави молоді –
Могутні, братні, благородні,
В комуністичному труді.
Вечірній Київ. 22 квітня 1971 р. Микола Нагнибіда