О многом понемногу

О многом понемногу.

 

Господи! Прости меня, грешного,

За то, что свет души экономил.

Думал, час придёт, и мир осветить смогу,

А сил хватает, лишь на улыбку знакомым.

С. Кабыш.

 

Детство.

Первые пять лет своей жизни Серёга прожил с мамой и папой в маленькой комнатке трёхкомнатной коммунальной квартиры. Родители, которым было тогда едва за двадцать, часто оставляли его в коляске на попечение бабушек соседок и шли гулять по вечернему Киеву. Соседкам всё время хотелось его побаюкать, покачать, успокоить, но Серёга повода им не давал. Он не плакал, а спал или улыбался. Улыбался соседям и всему миру.

— Дитя любви, — разводила руками бабушка Геня, улыбаясь ему в ответ.

* * *

Как-то Серёга сидел под столом, представляя себя в своём домике. Зашёл сосед дядя Саша, зять бабушки Гени.

— Ты чего туда залез? – спросил он у Серёги.

— Потому что параллелепипед, — ответил тот, не вполне понимая, что говорит.

— Вовка, да он у тебя гений! – воскликнул дядя Саша.

— Как и каждый, собственно говоря, ребёнок, — спокойно ответил папа.

* * *

Однажды утром Серёгу в первый раз повели в ясли. Ясли располагались на территории Киево-Печерской Лавры. Когда они с мамой пришли, то увидели, что под деревьями, на деревянном столе, детям уже накрыли завтрак. Мама переговорила с воспитательницей, посадила Серёгу с краю стола и пошла на работу, а воспитательница – за группой. Комплексов у Серёги не было, а организм был растущий. Когда группа вышла на завтрак, Серёга, пересаживаясь вдоль стола, доедал седьмую порцию.

* * *

Серёга освоился и частенько проходя под окнами кухни, которая была на первом этаже, деловито спрашивал:

— Что там у нас сегодня на обед?

Повариха, как ни странно, рассказывала Серёге меню.

— Хорошо, — одобрительно говорил он, будто от его ответа что-то зависело.

* * *

Серёгу первый раз в жизни повели на спектакль. Спектакль назывался «Котигорошко» и шёл в Доме культуры завода «Арсенал», недалеко от метро «Арсенальная». Котигорошко со своей большой палицей был прост и понятен, а Змиева семья, он и она, пленившие братьев и сестру Котигорошко, завладели Серёгиным вниманием. Они были в плотно облегающих тела костюмах и пластично извивались под приглушенным освещением зелёного и красного тонов. Впервые в жизни Серёга осознал чувство сексуального влечения. Его поразило переплетение привлекательности и опасности. Эта пара ещё долго, но не часто, приходила к нему во сне, маня и пугая.

* * *

Папа преподавал в институте Народного хозяйства, а мама работала и училась на вечернем отделении института культуры. Обычно вечерами Серёга был с папой, но в этот день папа был занят, и мама взяла его с собой на лекции. Серёге дали листок бумаги и пару карандашей. Забаюканный лекцией он с грохотом свалился на пол.

• Таке буває, — сказал преподаватель, — я сам коли замислюся, можу впасти зі стільця. Мисляча дитина.

* * *

Как-то папа повёл Серёгу к своей маме, на работу. Бабушка Дуся работала продавцом в гастрономическом отделе центрального гастронома, что на Крещатике. От бабушки Серёге иногда перепадал дефицит того времени: лимонные дольки из цилиндрической коробки с жестяной крышкой и ананасные конфеты. Когда они пришли, бабушка повела его показать комнату, где хранились её вещи. Они прошли через дверь в углу большого торгового зала и спустились по плохо освещённой лестнице в подвал. Серёге показалось, что он попал в катакомбы. Длинные коридоры с серыми бетонными стенами, частично окрашенными масляной синей краской. Кругом полутьма и прохлада. Бабушка провела его в прямоугольную комнату. Посреди комнаты стоял длинный стол, а вдоль стен были ящички для одежды, как у Серёги в яслях. Он догадался, что за столом продавщицы обедают во время перерыва. Бабушка взяла что-то из своего ящичка, и они вернулись обратно. Было необычно.

Бабушка Дуся была родом из села Безрадычи, Обуховского района. У неё была красивая девичья фамилия – Лисовая. Она успела свозить Серёгу к своему отцу, деду Мусию, как того называли. От прадеда Моисея Серёге остались на память солдатский георгиевский крест и библия, 1904 года издания, купленная прадедом в Киево-Печерской лавре и подписанная им собственноручно.

Когда бабушка была уже пенсионного возраста, она всё равно продолжала работать в гастрономе, чтобы после смерти своего сына помогать Серёгиной маме растить своих внука и внучку. Так Серёга и не понял, как она умудрялась на работе аккуратно нарезать колбасу дрожащими руками.

* * *

Больше всего в детстве Серёга любил, когда папа с мамой, взяв его за руки, переносили через лужи, а он старательно поджимал ноги, продлевая удовольствие. Это ощущение полёта он запомнил на всю жизнь.

* * *

Детский сад.

Детский сад, в который ходил Серёга, размещался на первом этаже жилого дома, напротив парка Славы. Ходил он туда с удовольствием. Вначале, правда, были проблемы. Серёга напоминал грибок боровичок и всегда был не прочь перекусить, но первые блюда не любил. Не хотел заставлять себя есть супы и борщи. В садике пробовали его переубедить, но после того, как он несколько раз просидел по пару часов перед тарелкой с супом, не притронувшись к нему, от Серёги отстали. Даже перестали ставить первое перед тем местом, где он обычно сидел. У Серёги были приятельские отношения с нянечками, пышной Машей и стройной Ниной. Он частенько заглядывал к ним на кухню, хотя детям это запрещалось, и получал от них что-то вкусненькое. Впрочем, вкусненьким для Серёги тогда было почти всё. Соседка по комуналке, баба Геня, угощала его иногда кусочком чёрного хлеба, намазанного тонким слоем сливочного масла и слегка присыпанного сахаром. Это шло как пирожное. Серёга был мальчиком неконфликтным, со всеми здоровался, всегда, что-то получая говорил с улыбкой спасибо, и чувствовал себя в садике почти как дома.

* * *

В один день Серёгу не пустили после детского садика во двор гулять, а пригласили на семейный совет.

— Сыночка, — сказала мама, — воспитательница просила с тобой серьёзно поговорить. Мама одной девочки, из вашей группы, жаловалась, что ты, во время «тихого часа», залез к её дочке в кровать и укусил. Как же так?

— Что же мне её целовать, что ли? – хмуро спросил Серёга.

— Ты не дуркуй, — строго сказал папа, ты чего полез в чужую кровать?

Серёга развёл руки, пожимая плечами, как-бы сам не понимая зачем он это сделал.

— Захотелось, — тихо сказал он, опуская глаза.

* * *

Через некоторое время семейный совет повторился.

— Сыночка, воспитательница опять жаловалась на тебя, — сказала мама, — Она рассказала, что во время «тихого часа» ты вскакивал на кровати, крутил над головой одеяло и громко кричал: «Вставайте все! Хватит спать, давай играть!».

— Что же это ты буянишь? — строго спросил папа.

— Жаль тратить время жизни на сон, — ответил Серёга, глядя на родителей широко распахнутыми глазами, ища понимания.

— Ты это брось, — сказал папа, — не хочешь спать, не спи. Лежи в своей кровати и сопи в две дырочки, а другим отдыхать не мешай. Понял?

— Понял, — вздыхая ответил Серёга.

* * *

Серёге очень нравилась одна девочка из его группы. Она к нему тоже относилась с симпатией. Когда они вдвоём разыгрались, бегая друг за другом и разбрасывая игрушки, воспитательница решила их наказать. В наказание их двоих закрыли в кладовке без окон, где хранились раскладушки, которые доставали во время «тихого часа», и выключили свет. Для Серёги это было лучшим из наказаний в детском саду. Они целовались. Не по-взрослому, со слюнями, а нежно, в щёчки, по очереди.

— Мы поженимся? — с надеждой спросил Серёга.

— Нет, — ответила Оля, — у меня во дворе есть мальчик, я буду с ним.

Серёга был обескуражен. С одной стороны, ему очень, очень понравилось целоваться, но с другой стороны, он пока ещё не понимал, как можно целоваться, если ты не собираешься жениться.

* * *

Серёгин папа собирал сказки народов мира. Серёга тоже любил сказки, и иногда ему читали их перед сном. Его очаровывал тягучий аромат персидских сказок, восхищали юмор и находчивость святого Патрика в ирландских сказках, покоряла суровость японских сказок о самураях. Серёге нравилась кажущаяся простота русских сказок и завораживала мистика украинских. Немного пугал каннибализм в африканских сказках, но при этом он никогда не плакал.

Он вообще не любил плакать, а в дальнейшем болевые ощущения перемыкали его на смех. Единственной книгой, вызывавшей у него слёзы, была былина про Авдотью – рязаночку. Когда мама читала ему эту былину в первый раз, он аж сел в кровати. Лежащим он чувствовал себя совсем беззащитным. Он не видел логики в действиях главных героев и не знал исторических истоков этой былины, но слёзы, хоть и беззвучно, рекой текли из его глаз. Им овладевала вселенская тоска из-за того, что, как ему казалось, вся Земля захвачена тёмными силами. И конец былины не казался ему радостным. От того, что люди, отпущенные Батыем возрождать свои пепелища, по сути оставались рабами, становилось ещё горше на душе.

До того, как пойти в школу, Серёга ещё два раза просил маму прочитать ему эту былину перед сном. Он надеялся не плакать, но эффект был неизменен. Серёга решил, что если тёмные силы опять победят, то ему не будет счастья от жизни на этой Земле.

* * *

Скоро Серёге предстояло идти в школу, и мама предложила ему отобрать детские книжки, чтобы передать их в садик. Серёга отобрал стопку детских книжек в мягкой обложке и перебирал их, прощаясь. Детские книги в плотном переплёте он оставил на книжной полке.

— А это кому ты решил оставить? – спросила мама, кивая на оставленные книги.

— Моим детям будет, — серьёзно ответил Серёга.

* * *

Октябрёнок.

В школе, поначалу, Серёге нравилось меньше, чем в садике. Он не любил делать домашние задания, особенно письмо. Писали тогда металлическими перьями и пользовались чернильницами – непроливашками. У Серёги никак не получалось писать линии одинаковой ширины, он придавливал перо, и на каждой странице у него появлялись кляксы. Ему было тяжело и скучно отсиживать по сорок пять минут урока. На одном из уроков, он сделал в промокашке из тетради две дырки для глаз и процарапал ручкой рот. Приложив промокашку к лицу, он глядел сквозь проделанные дырочки и высунул язык через нарисованный рот. Серёга поворачивал голову направо и налево, а все одноклассники смеялись. Учительница, Галина Петровна, разъярилась, остановила урок и потащила Серёгу в параллельный класс, заставив взять промокашку с собой. Остановив урок в параллельном классе, учительница заставила Серёгу приложить промокашку к лицу, и дети начали смеяться над ним. Ребят из этого класса он знал ещё плохо и стеснялся. Было неприятно.

* * *

Вскоре их класс должны были принимать в октябрята. Галина Петровна оставила их класс после уроков, провести собрание. Сначала она всем рассказала, что октябрята, это такие славные ребята, которые хорошо учатся и хорошо себя ведут.

— К сожалению, — сказала Галина Петровна, — в нашем классе не все это понимают. Тем, кто это не понимает, мы объясним, а они пообещают всему классу хорошо учиться и хорошо себя вести.

К доске вызвали трёх человек: первой была девочка, которая хорошо себя вела, но училась гораздо хуже Серёги. Когда она заполнила дневник до пятьдесят второго октября, Галина Петровна накричала на неё и долго не могла прейти в себя; вторым был мальчик, который учился лучше, чем Серёга, но имел очень беспокойный характер и всё время нарушал дисциплину. После очередного наказания он сказал Галине Петровне: «Когда я вырасту, буду мясником. Но Вам мяса не продам, только кости!». Галина Петровна тогда так расстроилась, что аж побагровела; третьим был Серёга, который попал в эту компанию, вероятно, по совокупности преступлений.

— Вы должны пообещать всему классу, что будете себя хорошо вести и хорошо учиться, — сказала Галина Петровна.

Дома Серёгу родители учили не врать. Он, конечно, привирал, по бытовухе, но, чтобы врать перед всем классом, он не хотел. Серёга был в непонятках. Что значит хорошо учиться? Для него это значило не получать двоек, а для Галины Петровны, скорее всего, учиться без двоек и троек. Такого он пообещать не мог. А что такое хорошо себя вести? Наверное, не получать замечаний. Но если некоторые замечания, по его мнению, были несправедливы, что тогда? В общем, задача была неразрешима. Мальчик и девочка пообещали то, что от них требовали, и их посадили за свои парты. Серёга молчал.

— Дети, он колеблется! – сказала Галина Петровна.

Это слово, которое он не вполне понимал, вызвало у него какие-то ассоциации, и он улыбнулся.

— Он колеблется, да ещё и смеётся над нами! – возмутилась Галина Петровна, — Вон из класса!

Октябрёнком Серёга стал последним в классе. Перед уроком физкультуры, который проходил в фойе второго этажа, класс выстроился в шеренгу. Учительница физкультуры подошла к Серёге и, укоризненно покачав головой, без всякой торжественности сказала, — Теперь и ты октябрёнок, — передав Серёге октябрятскую звёздочку. Серёга равнодушно положил значок в карман.

* * *

Гастроном.

В гастроном, напротив круглой клумбы парка Славы, где гуляли мамы с детьми, Серёга любил ходить вместе с бабулей. Для начала он бежал от входа налево, к мясному отделу, и громко, на весь гастроном, спрашивал:

— Дядя Вася, у Вас есть мозги?

Обычно мясник дядя Вася отвечал, что мозги не завозили.

— Ба, нету мозгов! – разочарованно кричал Серёга.

Ему очень нравился нежный вкус жаренных телячьих мозгов, в хрустящей корочке, из панировочных сухариков.

— Сколько раз тебе повторять, — выговаривала ему бабуля, — не называй меня бабушкой на людях.

— Но это же правда! – возмущённо недоумевал Серёга.

— Не всякую правду надо орать в гастрономе, — говорила ему бабуля.

Потом они проходили молочный отдел, где стояли одинаковые бутылки с разноцветными крышечками из фольги, гастрономический и вино-водочный. В вино-водочном отделе Серёге нравились три здоровых перевёрнутых конуса, наполненных соком. В одном был томатный, который Серёга не любил, а в других – яблочный и виноградный. Рядом стояли два стаканчика, один с солью, а во втором была ложечка. Каждый, кто хотел, мог добавить себе в томатный сок соль, и размешать.

Следующим был кондитерский отдел. Серёга любил просто разглядывать там витрину. Если повезёт, бабуля покупала ему немного любимых киевских батончиков, по рубль восемьдесят за килограмм. Последним, за поворотом налево, был хлебобулочный отдел. Больше всего Серёге нравились свежие рогалики за шесть копеек. Ещё ему нравилась здоровая корка на палянице, но паляница стоила аж двадцать восемь копеек, и полакомиться ею удавалось редко.

* * *

Как-то раз, бабуля пошла в магазин, а Серёга остался на улице. Перед гастрономом продавали мороженное из здорового лотка-холодильника. Живут же люди, подумал Серёга. Стоишь себе, мороженное продаёшь, да ещё зарплату за это получаешь. В любой момент можешь взять себе фруктово-ягодное или крем-брюле в вафельном стаканчике, за девятнадцать копеек. А хочешь – бери «ленинградское» за двадцать две копейки, пломбирный параллелепипед с вафлями по бокам. Но лучше всего, конечно, батончик в шоколаде с орехами, обёрнутый в серебристую фольгу, за двадцать восемь копеек. Серёга мечтал о мороженном, глядя на продавщицу. Покупателей не было, и та подозвала его к себе.

— Возьми, мальчик, — сказала ему продавщица, и протянула бумажный стаканчик с фруктово-ягодным мороженным и плоскую деревянную палочку вместо ложечки.

— Спасибо, — сказал Серёга, благодарно улыбаясь.

Он съел уже половину, когда вышла бабуля.

— Откуда у тебя мороженное? – спросила она, и Серёга кивнул на продавщицу, не отвлекаясь от мороженного. Бабуля отдала двенадцать копеек за мороженное, извинившись.

— Да что Вы, он не просил, — сказала продавщица, — но он так смотрел, что я не могла не дать.

* * *

Серёге было десять лет, когда они пошли в гастроном с двумя друзьями. Там, в углу, стояла гора ящиков со сданной тарой, пустыми бутылками из-под вина и пива, которые принимали в вино-водочном отделе. За спинами двух друзей, третий достал из ящика три бутылки из-под пива, и они подошли к продавщице. Та забрала бутылки и дала им тридцать шесть копеек. Друзья купили себе по мороженному и быстро его съели. Соблазн был велик. Переглянувшись, они снова направились в гастроном. Повторив операцию «изъятие», они стали в очередь.

— И где вы их берёте? – внимательно посмотрела на них продавщица, забирая бутылки и отдавая деньги.

— Они знают, где брать, — улыбнулся в пышные усы мужчина, стоявший в очереди за ними. Продавщица молча начала медленно выходить из-за прилавка. Троица чкурнула к выходу и остановилась уже в глубине парка Славы. После этого Серёга несколько месяцев не ходил в гастроном. Было неловко.

* * *

Двор.

Двор свой Серёга любил. Между домом и рядом сараев росли фруктовые деревья: яблони, вишни, абрикосы. По яблоням можно было лазить. От подъезда, ближнего к усыпальнице Юрия Долгорукого, до самых сараев рос ряд сирени, и в мае по всему двору разливался её чудный запах.

До 1968 года в доме было печное отопление, и в сараях хранили дрова или уголь. Кроме этого там была живность, куры и кролики. Консервация и овощи на зиму хранились в погребах. В сарае Серёгиных родителей живности не было, а клети для кролей остались, и там складовали пустые стеклянные банки.

Летом маленького Серёгу купали посреди двора в овальной балии, под оценивающими взглядами соседок. Купали так и других детей, но всё же, Серёге казалось, что приличнее было бы купаться в трусиках.

* * *

В пять лет Серёга переехал с родителями в соседний подъезд, в двухкомнатную квартиру. В одной комнате жила бабуля Муся с дедом Василием, маминым отчимом, а в другой – Серёга с родителями. На кухне было попросторнее, две семьи не три. Соседи ветераны пытались сбить Серёгу с толку:

— Ты куда идёшь? Это же не твой подъезд, твой соседний.

Серёга делал вид, что эти шутки его не касаются.

* * *

Когда Серёгу допекали дома замечаниями, он говорил?

— Надоело всё, уеду я от вас.

— И куда же ты уедешь? — спрашивала мама.

— Сяду на двадцатый троллейбус и уеду в дальние края.

Уже школьником, он проехал на двадцатом троллейбусе несколько кругов и перестал так говорить.

* * *

Весело и вкусно было смотреть, когда в праздничные дни, соседи выносили во двор кастрюли с борщом, огромные миски с салатами и бутылки с веселящей жидкостью. Ели, пили, пели, ругались и смеялись. И, конечно, домино. Играли ветераны до глубокой ночи, под голой лампочкой, свисавшей с яблони. Играли с азартом картёжников и с вдумчивостью шахматистов.

* * *

Серёга уже ходил в школу, когда у них дома появился щенок. Это был маленький пинчер, похожий на оленёнка, но чёрного окраса с белой манишкой и белыми носочками на передних лапках. Назвали Марсик. Когда он подрос его отпускали гулять во двор одного. Возвращаясь, он шкрябал лапкой по двери в квартиру, и его впускали. Когда бабуля ругалась с дедом Василием, он поочерёдно гавкал на того, кто громче кричал.

— Марсик – это единственный человек, который меня понимает, — говорил дед Василий, — к тому же умный. Водку на понюх не переносит и чернилком брезгует, а беленького может сьорбнуть, я угощал.

После одного из гуляний Марсик домой не вернулся и многодневные поиски, с поездкой в собачий приют, ни к чему не привели.

* * *

Серёгу вместе с одноклассниками приняли в пионеры. Он воспринял это без эмоций, как нечто предопределённое. Красный галстук носил только как атрибут школьной формы, но как взрослому пионеру ему разрешали самостоятельно ходить к друзьям в гости.

Как-то Серёга пошёл в гости к однокласснику, который жил около площади Славы. Перед дверью в квартиру Серёга увидел одну лыжу, три лыжные палки и ещё несколько палок, непонятного назначения. Это его озадачило, потому что у него в сарае хранились две лыжи и две палки. Он позвонил в дверь.

— Кто там? – спросил Серёгин друг.

— Семь палок и одна лыжа – ответил Серёга.

— Заходи.

Уже в квартире, друг Серёге объяснил, что лыжа одна, потому что одну лыжу воровать бессмысленно, а вторая – хранится на балконе.

— Хорошо, — сказал Серёга, — а куда ты себе засовываешь третью палку?

— Себе можешь засунуть, сам знаешь куда, — ответил друг, — а я оставляю дома, как запасную.

— Ну, ну, — скептически сказал Серёга.

* * *

Когда после смерти отца Серёга вернулся с Березняков обратно, в родной двор, к бабуле, дворник, дядя Жора, сухой и хромой старик в военном френче, державший метлу как ружьё, часто кричал на него:

— Нечего тебе здесь лазить без прописки! Чтоб я тебя больше во дворе не видел!

Серёга молчал, не решаясь огрызаться, но смотрел на дворника так, чтобы тот сам догадался, что он о нём думает. Дядя Жора злился, орал ещё громче, а Серёга молча, демонстративно медленно, уходил со двора домой.

* * *

Серёга после восьмого класса поступил в техникум, когда в усыпальнице Юрия Долгорукого, она же, церковь Спаса на Берестово, начались реставрационные работы. Строительные леса смонтировали до уровня крыши. Вечером, когда строители ушли, Серёга с соседом Саней забрались по строительным лесам на верхний этаж колокольни, а оттуда, через полукруглый лаз, на чердак церкви. Пройдя по балкам до деревянной лесенки, они поднялись вверх, внутрь центрального купола. Отогнув по два ржавых гвоздя сотки, они вынули иконы, размещавшиеся под центральной луковкой, развернули их, и посмотрели на лики глаза в глаза. Лики были написаны тёмными красками на тёмном фоне и едва различались. Серёга с Саней выглянули в открывшиеся окошки и оглядели сверху вниз свой дом и двор, как бы глазами церкви. Саня хотел что-то прокричать, но Серёга его остановил. Они поставили иконы на место, закрепили гвоздями и вернулись домой. Было волнующе.

* * *

Во время учёбы у Серёги с Саней здоровья было больше, чем ума. Очень редко доставало денег, чтобы напиться крепко, до не могу. Но когда такое случалось, их перемыкало, и они ночью притаскивали во двор лавку из Парка Славы. Дело было не простое, лавки были тяжёлые, на массивных чугунных ножках, да и с милицией встречаться не хотелось, но лавок во дворе хватало.

* * *

Серёга учился в техникуме, когда к нему домой пришла соседка, его ровесница, и попросила помочь в решении задач по математике. Бабуля была на кухне, дед Василий, как обычно, во дворе, а они разместились в комнате на тахте. Серёга добросовестно объяснял, как решать примеры, хотя голая ступня соседки, с покачивающимся на пальцах домашним тапком, его сильно отвлекала. Ему хотелось своей ногой, нежно, снять этот тапок, чтобы не качался, но он не решился. Соседка слушала его невнимательно, думала о чём-то своём, и вскоре ушла.

Через десяток лет они разговорились.

— Как у тебя дела на личном фронте? – спросил Серёга.

— Да никак. Был когда-то один, но почему-то не захотел, — грустно улыбнулась она.

— Вот придурок! – искренне посочувствовал Серёга.

* * *

Зимой Серёга с Саней катались на лыжах по Днепровским склонам. Участок их катаний тянулся от Аскольдовой могилы до Лаврской крепостной стены и от вечного огня в Парке Славы до Днепровской набережной. Запомнились редкие ночные катания, к которым бабуля относилась резко отрицательно. Луна серебрит снег, на фоне которого чётко видны чёрные силуэты деревьев. Людей нет. Ветер свистит в ушах и дух захватывает сильнее, чем во время дневных катаний. Было радостно.

* * *

Каждый год, когда сходил снег и начинала пробиваться зелёная трава, Серёга с Саней шли на конец горки, за сараи, откуда открывался чудесный вид на Днепр и левобережье. Они усаживались в одну из землянок, вырытых летом 1941 года при обороне Киева для женской зенитной батареи и глядели вдаль. У них было по бутылке портвейна «Приморского» на брата, чтобы достойно встретить новую весну, новые надежды и приветствовать пробуждение природы.

* * *

Как-то к Серёге зашёл друг Витя, товарищ по работе, и они пошли в сарай, чтобы занести пустые банки.

— Селом пахнет, — удивился Витя, взглянув на клети для кролей.

— У нас, конечно, село, но какое! Берестово! – гордо ответил Серёга.

* * *

Березняки.

Был месяц август и Серёга готовился идти в пятый класс, когда их семья переселилась на Березняки. Он не печалился, потому что в счастливых семьях дети не печалятся, к тому же они переехали в трёхкомнатную кооперативную квартиру и у Серёги появилась своя комната. Мама отправилась из старой квартиры в роддом, и должна была вернуться в новую квартиру уже с сестричкой. Вокруг их нового дома, как и вокруг озера Тельбин были пески. Экзотика.

* * *

Папа отправился к маме в роддом, а Серёга в магазин, на улицу Серафимовича. По дороге домой он заблудился. Серёга ходил вокруг, как ему казалось, одинаковых домов и упрямо ни у кого не спрашивал, как пройти на улицу Шумского. Потом, в далеке, за русановским каналом, он увидел две высотки с круглыми гербами на крышах, и всё стало на свои места. По улице Бучмы до озера, потом направо, и вдоль озера. Вскоре он был дома. «Да, это тебе не Печерск» — подумал Серёга.

* * *

Как-то Серёгина семья отправилась в фотоателье на улице Серафимовича, ближе к Ленинградской площади. Сделанная там фотография оказалась первой и последней, где вся семья вместе.

* * *

В пятый класс Серёга пошёл в 81 школу. Школа была на другой стороне озера от их дома. В классе Серёге очень понравилась одна девочка. Девчонка как девчонка. Были в классе и покрасивее и пофигуристее. Но только лишь при виде Инны его сердце начинало биться чаще, а если удавалось, как бы случайно, коснуться рукой её руки, казалось, и вовсе замирало.

Девочка была начитана, и иногда называла Серёгу «саксонский боров». С одной стороны, было обидно, но с другой стороны, других мальчишек она вообще никак не называла. Один раз, когда Серёга гнался за Инной по школьной лестнице, его остановил знакомый из параллельного класса.

— Чего это ты гоняешься за ней с такой счастливой мордой? Влюбился, что ли?

— Да, нет, — ответил Серёга, — просто так.

И что-то оборвалось в его душе. Их учили, что в школу они приходят за знаниями и всякие вольности непозволительны. Серёга подумал, что это неправильно, когда его чувства видны посторонним и стал вести себя сдержанней. Он замечал, что Инну удивляет и расстраивает его неожиданно подчёркнутая сдержанность, но ничего с собой поделать не мог.

* * *

Стало известно, что в шестой класс Серёга пойдёт уже в новую 209 школу, отстроенную рядом с его домом. С пятого класса началось изучение иностранного языка, и Серёга выбрал испанский. Ему очень нравился этот язык, и он старательно заучивал новые слова. В новой школе испанский язык изучать не планировали и Серёгу перевели на четвёртую четверть изучать французский. Язык ему сразу не понравился. Он не понимал, зачем писать такое количество букв, которые никто не собирался читать и зачем притворяться, что ты не выговариваешь букву «р». В шестом классе родители определили его в группу с изучением английского языка, который все, кроме него учили уже год. Таким образом Серёга не выучил аж три языка: испанский, французский и английский.

* * *

Серёгин папа окончил школу с серебряной медалью и физмат КГУ с красным дипломом. Он собирался подымать Целину, его приглашали на научную работу в Новосибирск, но, слава Богу, бабушка Дуся и деда Лёня уговорили его остаться в Киеве. Иначе он мог бы не встретиться с Серёгиной мамой и Серёге было бы ох как не просто появиться на свет.

Папа работал в институте Народного хозяйства где преподавал математические методы в экономике. Как-то он, светясь от радости, рассказывал, что студенты выпускники, из преподавателей, пригласили именно его для совместной фотографии. Папа готовил кандидатскую, но при этом, ещё в шестидесятые, говорил маме, что социалистическая экономика – это не наука. Маме это было не интересно, она была поглощена семьёй. Годы с папой были для неё самыми счастливыми в жизни.

* * *

Серёге было тринадцать лет, а сестре два года, когда у папы обострились проблемы со здоровьем. Серёга шёл поздним вечером из аптеки домой, тащил для папы лёгкую, но большую кислородную подушку, которой немного стеснялся, и понимал, что дело плохо.

Сергей Николаевич.

Серёга жил с семьёй на Березняках, ходил в пятый класс, а после школы посещал секцию классической борьбы. Зал борьбы был в типовом двухэтажном здании, на улице Березняковской. Как-то после тренировки, в раздевалке, Серёга сделал замечание мальчишке за то, что тот сплюнул на пол. За своё замечание он получил кулаком в челюсть, после чего в отместку повалил обидчика. Когда они поднялись, Серёге повторно заехали по лицу, и он снова прижал противника к полу, удерживая, пока тот не сдался.

Когда он вернулся после тренировки домой, то увидел, что к папе пришёл товарищ по работе, Сергей Николаевич. Папа преподавал в институте Народного хозяйства. Сергей Николаевич был кряжистым мужиком, чуть выше среднего роста. Голова его казалась скорее квадратной, чем круглой. Лицо было как-бы вытесано из камня, нос с горбинкой, а дополняли образ роговые очки.

Серёга из-за необычного цвета своей щеки, был вынужден рассказать о происшествии, и посетовал на то, что психологически не может бить человека по лицу.

Сергей Николаевич возмутился.

— Вовик, он не виноват! – вскричал папин товарищ, показывая на Серёгу, — Это полностью твоя недоработка. Как это так, мужик не может надавать по морде хулигану? Это надо исправлять.

— Успокойся, — сказал ему неконфликтный Серёгин папа, — мы этот вопрос решим.

Сергей Николаевич собирался начать Серёгино исправление немедленно, но не получив в этом поддержки, вскоре ушёл.

— Сына, это необычный человек, — сказала мама о Сергее Николаевиче, — он для тонуса в своём кожаном портфеле таскает не только документы, но и кирпичи. И судьба у него необычная, мы тебе как-нибудь расскажем.

Папа к этой теме больше не возвращался, а через год из-за проблем со здоровьем ушёл в лучший мир. Серёга до самой Армии не мог ударить человека по лицу, да и после Армии делал это лишь в крайнем случае и без всякого удовольствия.

* * *

В конце восьмидесятых Серёга перешёл на новую работу. Перед тем как улетать в Ташкент, на монтаж одной из первых волоконно-оптических линий связи, он должен был организовать за безнал перевозку в их новый офис большого, условно непередвижного сейфа. Пришлось идти в компанию, занимавшуюся грузоперевозками. Пока обсуждал условия выполнения работы, увидел Сергея Николаевича. Тот о чём-то говорил с сотрудником этой компании, и было видно, что он здесь работает. Серёга хотел его окликнуть, да не успел.

— Доцент, бригада готова, пора ехать, опаздываем! — крикнул кто-то, выглянув из-за дверей, Сергею Николаевичу, и тот убежал.

Серёга рассказал об этом эпизоде маме, и они оба пожалели, что переговорить не удалось. Мама поделилась, что отца Сергея Николаевича, учёного, красного профессора, расстреляли в тридцатые годы. Четырёхлетнего Серёжку должны были отправить в детский дом для «детей врагов народа». Его чудом выкупили родные тётушки за бутылку водки и коробку конфет. Они и вырастили племянника.

— Я сама слышала по радио несколько раз: «Аккомпанирует Розалия Эльвова», это его тётя, — сказала Серёге мама, — а в институте он действительно был доцентом. Не знаю, как ему удалось получить высшее образование, но знаю, что он был вынужден часто менять работу. Всегда находился «человек», докладывавший руководству, что Сергей Николаевич — «сын врага народа», и его увольняли, хотя отца реабилитировали ещё в 1958 году.

— Сейчас, как я понимаю, «доцент» — это его кличка, и руководит он бригадой грузчиков, — ответил Серёга.

— Можно, наверное, найти власть более страшную, чем советская, но более сволочную – вряд ли, — подытожила мама.

* * *

«В солнечный февральский день 1935 года ко мне зашел профессор Эльвов. Его доклады, блестящие и иногда претенциозные, его выступления, безапелляционные и едкие, каскады эрудиции, которые он обрушивал на головы скромных казанских преподавателей, – все это делало его одиозной фигурой в городе. Было ему в 1935 году 33 года. …И вот он сидит передо мной в этот морозный солнечный февральский день, держит на руках моего двухлетнего Ваську, забежавшего в комнату и говорит синими трясущимися губами:

– У меня ведь тоже есть… Сережка… Четыре года. Хороший парень…

На другое утро у меня была лекция в пединституте. Старый швейцар, знавший меня со студенческих лет, бросился ко мне, едва я показалась в вестибюле:

– Профессора-то нашего… рыжего-то… Увели сегодня ночью… Арестовали…»

Е. Гинзбург. «Крутой маршрут».

Мама.

По улице Полтавы шла колонна советских военнопленных. Старики, женщины и дети стояли на обочине, выглядывая родных. Молодая женщина дала трёхлетней дочке краюху хлеба, а та передала её пленному солдату. Немецкий конвоир, увидев это, поднял с земли булыжник и бросил в девочку. Камень попал в голову, девочка упала и лицо залила кровь. Мама девочки подхватила её на руки и побежала к врачу. Немецкий врач обработал рану, перевязал, и сказал, что, если бы камень попал на сантиметр ближе к виску, его помощь уже не понадобилась бы.

Это были Серёгины бабуля и мама. В 1944 году они переехали в Киев и поселились в доме возле церкви Спаса на Берестово. Пятилетняя Люда возмущалась:

— Я не хочу бути киянкою, я хочу бути полтавчанкою! Тут усі розмовляють незрозумілою мовою!

Вскоре она, как и большинство киевлян, стала русскоговорящей.

* * *

Серёгина мама, стремясь к самостоятельности, сразу после окончания школы пошла работать на перчаточную фабрику, которая располагалась на территории Печерской Лавры.

Когда она начала встречаться с Серёгиным папой, то его отец, деда Лёня, спросил:

— Люда, вот ты работаешь на фабрике, а Вова окончил университет с красным дипломом. Если вы поженитесь, то о чём вы будете разговаривать?

* * *

Мама начала учиться заочно и окончила библиотечное отделение института культуры, а после, институт патентоведения. В то время культуру изучали как науку, а не как шоу. Когда появился Серёга, папа приносил его к маме на кормления, между парами, во время сессии. На последнем курсе мама иногда брала Серёгу на лекции. Процесс обучения интересовал её больше, чем результат, и всю жизнь после получения диплома она проработала библиотекарем.

* * *

Когда мама переводилась из библиотеки автодорожного института на работу в библиотеку военного училища связи, то попросила, чтобы в трудовой книжке ей сделали запись на украинском языке.

— Какой такой украинский! – возмутилась сотрудница отдела кадров, — вы будете служащей советской армии, а в советской армии никогда не будет никакого языка, кроме русского. Запомните это!

В секретной библиотеке военного училища связи мама проработала до самой пенсии. Серёга был там пару раз на новогодней ёлке, ещё в те времена, когда трамвай 27 маршрута проезжал вдоль главного корпуса, перед тем как спускаться к мосту Патона.

* * *

Работая в библиотеке училища связи, Серёгина мама принимала участие в подготовке информационных бюллетеней научно – исследовательского отдела.

Некоторое время в их коллективе работала не в меру любопытная сотрудница. Серёгина мама слепила из пластилина дулю в натуральную величину с увеличенным большим пальцем и оставила её в верхнем ящике своего стола.

На следующий день, начальник секретной библиотеки, старший прапорщик, с трудом сдерживая улыбку, выговаривал маме, что по мнению некоторых сотрудниц, её несерьёзное поведение не соответствует серьёзности работы.

— Не надо некоторым сотрудницам лазить по чужим столам, — ответила мама.

* * *

Приближался пенсионный возраст и Серёгина мама решила выучить какой-нибудь иностранный язык, сделать то, чего не удалось в школе.

— Чтобы мозги лучше работали, да и вообще – интересно, — говорила она. Предполагался английский или французский, так как немецкую речь после войны мама переносила с трудом. Но единственным языком, которому можно было бесплатно обучаться в Киеве, оказался иврит. Еврейских корней в семье не было, но мама начала после работы изучать иврит в Израильском культурном центре, который находился в том же здании, что и посольство государства Израиль.

* * *

В марте 1999 года маму вызвало на «ковёр» высшее руководство училища. Присутствовало два полковника, (исполняющий обязанности начальника училища и его заместитель), а также старший прапорщик, начальник секретной библиотеки.

— Людмила Никитична, у нас есть информация, что вы, сотрудник секретной библиотеки, посещаете Израильский культурный центр при посольстве иностранного государства Израиль.

— Евреи – иностранцы? – искренне удивилась мама, — да мы с ними всю жизнь живём бок о бок и прекрасно ладим!

— Вы нарушаете статью 70, пункт «а» «Наставления по защите государственных секретов в Вооружённых Силах» от 1990 года.

— Но вы же ссылаетесь на законы давно несуществующей страны, — заявила мама, удивляясь своей смелости.

— Если вы не прекратите посещения представительства государства Израиль, мы вынуждены будем вас уволить.

— Вам не кажется, что это попахивает антисемитизмом? – не сдавалась Серёгина мама.

Полковники переглянулись и о чём-то переговорили между собой.

— При невыполнении наших рекомендаций вы будете лишены допуска к гостайне и переведены на другую должность.

* * *

Новый год, век и тысячелетие мама встретила как руководитель библиотеки общинного центра «Эш — а — Тора» (Огонь Торы) и библиотеки общества имени Шолом-Алейхема.

— Вас не смущает то, что мне уже шестьдесят и я украинка, — уточнила мама, оформляясь на работу, — ведь библиотека близка к идеологии?

— Для нас это не принципиально, — ответили ей.

* * *

Серёгина сестра вышла замуж за выпускника училища связи. У того были друзья одноклассники, выехавшие на ПМЖ в Израиль. Молодожёны решили съездить туда в свадебное путешествие. Из-за каких-то недоразумений с документами, в визе им было отказано.

Серёгина мама в шестидесятилетнем возрасте выучила иврит. Не имея еврейских корней, успешно изучала в Открытом Университете Израиля историю, философию, религию и традиции еврейского народа. Когда учащиеся «Эш-а-Торы» заходили в библиотеку и видели на стене пять её сертификатов, то в изумлении приоткрывали рты. Мама старательно корпела над Торой, иногда сетуя, что память уже не та, и стала монотеисткой, будучи не религиозной. Когда узнала, что дочке и зятю отказали в израильской визе, то пошла на приём к консулу государства Израиль.

* * *

Дождавшись своей очереди, мама зашла в кабинет и начала разговор на иврите.

— Шолом, — поздоровалась мама.

— Шолом, — ответил консул.

— Я работаю в библиотеке общества «Эш-а-Тора». Случилось недоразумение — моим дочери и зятю отказали в визе.

Консул молчал. Мама достала фотографию и передала ему.

— Я за свою дочь ручаюсь, — сказала она, — а на этой фотографии ребята, с которыми я работаю. Вы же знаете этих ребят?

Консул едва заметно кивнул.

— Это недоразумение с визой надо как-то исправить, — попросила мама, забирая фотографию.

— Ничего не обещаю. Пусть подают заявление повторно.

* * *

Уже не узнать, то ли мамин визит к консулу повлиял, то ли повторно собранные документы оказались правильными, но Аня с Сашей визу получили и съездили в Израиль. И ещё очень долго с воодушевлением вспоминали ту поездку, а мама часто повторяет:

— Не знаю почему, но лучшие люди, встречавшиеся мне в жизни, кроме вашего папы, оказывались евреями.

* * *

Серёга приехал на Осокорки чтобы проведать маму и показать новые посты в ФБ, а также комментарии к ним.

— Ой, сыночка, во время войны, когда немец ранил меня булыжником, со мной была не мама Муся, а бабунечка Поля.

— Я же не выдумывал, что с детства в памяти отложилось, то и написал. Переписать уже не получится.

— Да, но я так хотела, чтобы ты написал про мою бабунечку Полю. Я до сих пор помню теплоту её рук. Она приезжала к нам из Полтавы в Киев, на Печерск, когда тебе было года два. Гуляла с тобой в нашем дворе и жаловалась, что уже не может тебя догнать. Помнишь?

— Если честно, то я смутно помню куда я бегал в два года. А про трудовую книжку на русском языке всё точно?

— Слово в слово! У меня и сейчас перед глазами эта агрессивная кадровичка, Татьяна Германовна, офицерская жена.

— Есть комментарии, что я это придумал, чтобы рассорить людей.

— Странно. Если ты ещё будешь писать про меня, то напиши, что людей, поддерживающих советскую власть, я считаю ущербными. И не потому, что не знают, а потому, что не хотят знать о преступлениях советской власти.

— Я подумаю. Это представители невозвратного, слава Богу, прошлого, и нечего их шпынять. Кого-то советская власть прельщала своей стабильностью, для кого-то — была сытно кормящей, а для кого-то — невыносимой, как для Стуса. У каждого — свой приоритет.

— Когда я разводилась с теле провайдером, они попросили указать причину разрыва договора. Я так и написала: Из-за пророссийской пропаганды на украинских телеканалах.

— Ты же знаешь, я больше года не смотрю телевизор. У меня интернет, и я сам выбираю, что мне смотреть.

— Телевизор я отдала, так представители ОПЗЖ пытались поздравить меня в мой день рождения по телефону, причём на чистом украинском языке!

— Поздравили?

— Нет, конечно! Я сказала, что стыдно во время войны иметь хоть какую-то связь с путинской партией и положила трубку.

— Твоё право.

— Да, но скольким людям, нуждающимся в общении, они заморочат головы?

— Я предполагаю, что это в основном пенсионеры, которые не хотят или не могут смотреть вперёд. Прошлое – их отрада.

— А моя отрада – радиоканал «Культура» и книги. Те, что ты приносишь и от евреев. «Казацкую мифологию» Кралюка я прочитала, мне понравилось, но моё мнение о Богдане Хмельницком не улучшилось — я всегда к нему предвзято относилась. Тебе стоит её прочитать, для экскурсий.

— Я уже дочитываю.

— И книга Журавлёва «Иван Мазепа» замечательная. Я стала лучше понимать Мазепу. Достойные люди.

— Кто?

— И Мазепа и Журавлёв.

* * *

— Мы с советской властью никогда друг друга не любили, но то была власть чужая, московская, а сейчас… Сыночка, пересчитай мою пенсию долларами в день.

— Около трёх долларов.

— Ты напиши, что родина, слово «Родина» обязательно с маленькой буквы, при стаже 44 года выделила мне пенсию три доллара в день. Ганьба!

— Ты знаешь моё мнение. В этой жизни каждый получает то, что заслужил, причём в комплексе (деньги, здоровье, отношения).

— А я говорю – ганьба! Потому что мы живём в потенциально богатейшей стране Европы. Надо только организовать по белому работу таможни, разобраться с природными ресурсами (газ, янтарь), вывозить с Карпат не лес кругляк, а готовую мебель и легализовать игорный бизнес и бордели. Бордели – обязательно!

— Старшее поколение идею с борделями не поддержит.

— Так пусть туда не ходят!

* * *

— Ну почему у нас все президенты то не хотят, то не могут работать для людей. Мы поменяли непорядочного профессионала на порядочного непрофессионала, и опять проиграли. Он окружил себя не патриотами Украины, а пророссийскими и зависящими от олигархов людьми, и не в состоянии что-то делать для Украины! Ему «какая разница»!

— Не заводись. Думаю, он уже не раз пожалел об этой фразе. Хотя, если он заявил, что хочет после президентства ходить по Киеву без охраны, то с коррупцией бороться не будет.

— С другой стороны, мы сами их выбираем, так кто нам доктор?

* * *

— Да, ты напишешь про меня и медицину?

— Не пугай меня.

— Когда твоей сестре надо было делать первую прививку, врачи захотели, чтобы я подписала заявление, что не буду иметь претензий, если прививка скажется на Ане отрицательно. Я возмутилась! У меня библиотечное образование, а у них – медицинское, и они хотели переложить ответственность на меня. Я ничего не подписала. Твоя сестра до сих пор живёт без единой прививки.

— Ма, ты должна понять, что медицина не арифметика. Это не точная наука. Профессиональный врач не может стопроцентно гарантировать реакцию организма на препарат.

— Я остаюсь при своём мнении, и, чтобы не встречаться с врачами, каждый день обливаюсь холодной водой и прыгаю на скакалке. Правда, последний год, прыгаю уже меньше.

— Да у меня вообще голова начинает болеть от скакалки. Мне лучше пару часов байдарку погонять.

* * *

— Сыночка, ты напишешь, что для меня Путин – гибридный Гитлер?

— Не уверен.

— Ты что, не согласен со мной?

— Я считаю, что поддерживать человека, развязывающего агрессивные войны и виновного в смерти многих тысяч людей — патология, но не уверен, надо ли об этом писать.

— А я уверена, что надо, и пусть застрелятся вместе с ним все, кто его поддерживает!

— Я не столь категоричен.

— Да, ты у меня стараешься быть объективным.

— Я пока безуспешно пытаюсь быть нейтральным, как вселенная.

— Ты напишешь о тех политиках, кому я доверяю? Их так мало осталось.

— У меня вообще таких не осталось.

— А у меня это Николай Гриценко, Роман Бессмертный, Глузман Семён Фишелевич и моя симпатия – Миша Борисович Бродский. Жаль, что они не у власти.

— Глузман не политик.

— Да, ты прав, но я его уважаю. Раньше ещё уважала Гордона, но после того, как он стал хвалить Кучму, папу нашего олигархата, он потерял моё уважение. Очень уважала Любомира Гузара, но он ушёл и мне его не хватает…

— Думаю, что не только тебе.

* * *

— Ты напишешь, что я три раза в неделю хожу на работу и мне, с моей мизерной пенсией, помогают выживать евреи?

— А как же я? Я же не хуже евреев. Я же тебе помогаю с квартплатой, с продуктами, таскаю тебе духовную пищу. Ты хочешь, чтобы все подумали, что я плохой сын?

— Ты прав, не пиши этого. Это я хотела, чтобы властям стало стыдно, они же не знают, что ты мне помогаешь.

— Не будь такой наивной. Властям всё равно, а мне – нет.

— Пиши, как ты считаешь нужным, мне нравится, как ты пишешь.

— Я подумаю, но ты уверена, что хочешь, чтобы я написал о том, о чём мы говорили?

— Да, мне бы очень хотелось, чтобы люди меня услышали. Кстати, меня на Осокорках многие знают, на базаре всегда цену сбрасывают. Я в любую погоду хожу с непокрытой головой, мне всегда тепло.

— Мама, ты что, хочешь прочитать в комментариях, что тебе пора лечить голову?

— Не обращай на них внимание. Я довольна, что ты на пенсии ходишь в спортзал, проводишь экскурсии, нашёл себя в писательстве.

— Я тоже.

— Ты же знаешь, для меня главное, чтобы вы все были здоровы.

— И ты, ма, держись.

* * *

София Григорьевна.

Серёга с детства знал, что у мамы есть учительница, с которой она постоянно общается и всегда может рассчитывать на её советы и поддержку. Как-то мама взяла его с собой, когда пошла с ней на встречу. София Григорьевна пришла с дочкой, которая была на пару лет младше Серёги. Мамина учительница запомнилась ему как серьёзная и внушительная женщина. Прогуливаясь по улице, взрослые разговаривали о чём-то своём, а дети шли рядом молча.

— Аня, не човгай, — повторяла время от времени София Григорьевна своей дочке, когда та шкрябала подошвами сандаликов об асфальт.

* * *

В 1954 году мужские и женские школы объединили. В девятый класс (6 мальчиков и 20 девочек) 134 с/ш пришла классным руководителем молодая учительница украинского языка и литературы. Звали её София Григорьевна. Она стала для учеников второй мамой. С ней можно было говорить на любые темы. Она рассказывала своим ученикам (мальчикам и девочкам отдельно) о вопросах личной гигиены, на что у их родителей не хватало ни времени, ни знаний. Рассказывала о пережитой в Киеве немецкой оккупации, хотя киевляне предпочитали об этом молчать. Советская власть, бросившая их при наступлении немецкой армии, после освобождения навесила на них клеймо «пребывавших на оккупированной территории».

София Григорьевна рассказывала своим ученикам про Бабий Яр, и о том, как помогала своей маме спасать еврейские семьи, под страхом смерти. Когда уже после войны она встретилась с одной из спасённых девочек, та ей сказала:

— Самым вкусным, что я ела в своей жизни, были картофельные драники, которыми меня кормила ваша мама, когда прятала от немцев.

* * *

В годы оккупации София Григорьевна вместе со своей мамой спасли семь евреев от неминуемой казни.

В 1997 году Яд Вашем удостоил Ефросинию Бойко и её дочь Софию Бойко (Яровую) почётным званием «Праведник народов Мира».

* * *

София Григорьевна была всегда открыта для помощи людям и вела активный образ жизни. Ей было уже за девяносто, но она оставалась членом комиссии по увековечению памяти жертв Бабьего Яра и председателем Ассоциации праведников народов мира города Киева. Кроме этого она находила время посещать хоровой кружок.

Одноклассниц Серёгиной мамы, когда им было уже за восемьдесят и многие из них стали прабабушками, она продолжала называть «мои девочки».

* * *

29 сентября, в день памяти жертв Бабиного Яра, в библиотеку к Серёгиной маме зашёл директор «Эш-а-Торы», обычно улыбчивый Игорь Аркадьевич, и с грустью сообщил:

— Софии Григорьевны не стало…

— Мы осиротели, — ответила мама.

На восемьдесят второй день рождения к Серёгиной маме пришли её дети и внучки. После первого тоста за её здоровье, она сказала:

— Впервые за 65 лет София Григорьевна не смогла поздравить меня с днём рождения. Непривычно. Уже никогда не будет так, как прежде…

Дворец пионеров.

После окончания седьмого класса, благодаря маминой учительнице, Софии Григорьевне, работавшей в то время во Дворце пионеров, Серёга поехал с группой ребят из кружка биологии в поездку на юг. На большом теплоходе они направились по Днепру до Херсона. Потом посетили заповедник «Аскания Нова». Серёгу поразили большие стада различных животных, гасавших по степям заповедника, как на воле. После группа переехала в Геническ и несколько дней они жили в палатках на берегу Азовского моря. Их сопровождал руководитель кружка биологии Виктор Михайлович. Он доверял своим воспитанникам, и это дорогого стоило. В группе были старшеклассники, девятый и десятый класс. Серёга перешёл в восьмой и оказался самым младшим, но чувствовал себя вполне комфортно.

* * *

Поездка оказалась замечательной, но, чтобы в дальнейшем путешествовать с ребятами во время школьных каникул, надо было записаться к ним в кружок. В кружке занимались будущие биологи и медики. Они препарировали лягушек и мышек, изучая их внутренние органы. У Серёги к этому душа не лежала, и когда появилась альтернатива, записаться в кружок микробиологии, он с радостью согласился. Руководителем кружка была спокойная, доброжелательная женщина, работавшая в институте микробиологии. Серёга увлёкся новой для него наукой. Он не был особенно аккуратен, тем полезнее было возиться с чашками Петри, стеклянными пластинками и работать с микроскопом. Ему нравилось видеть то, что большинство людей не видит. Он заинтересовался космической микробиологией, но это было не вполне серьёзно.

* * *

Следующей поездкой была поездка на неделю в Ленинград. Они спали на матрацах в спортзале средней школы, а все дни напролёт, с утра до вечера, бегали по музеям. Серёга полюбил торжественную величавость запредельных перспектив города и немыслимую концентрацию шедевров искусства и архитектуры. Безусловно, Киев, с его барокковой изломанностью рельефа в сочетании с вычурностью и внезапно открывающимися видами, перехватывающими дыхание и уводящими в параллельные миры, всегда оставался самым родным и любимым Городом. Но Ленинград был прекрасен.

В Эрмитаже его зачаровали четыре огромные картины Снейдерса, на которых были изображены лавки фруктов, овощей, рыбы и дичи. Поражали размеры картин, буйство красок и многообразие форм. Он мог бы стоять в этом зале часами, но время было ограничено. Также его восхитили «малые голландцы», вмещавшие в небольшие холсты бесконечные миры с невообразимой отточенностью. Ещё в память врезалась картина «Борьба за женщину». Обнажённая женщина, написанная в светлых тонах, насмешливо и горделиво наблюдает за двумя мышцастыми, грязно-смуглыми мужиками, готовыми убить друг друга, чтобы поплотнее пообщаться с ней наедине. За два часа Серёгу переполнили эмоции, и он стал невосприимчив к новым шедеврам.

За неделю беспрерывного движения и казённой пищи Серёга похудел и готов был летать. Хотя, невысоко и недалеко. При расставании на Киевском вокзале, одна из девчонок передала ему записку, которую он прочитал уже в метро: «Оставайся всегда таким, какой ты есть». Записка его немного удивила, но придала уверенности в себе.

* * *

После была поездка в Винницу. Их группа посетила расположенный недалеко от Винницы храм святого Николая, где был похоронен знаменитый хирург Николай Пирогов. Тот лежал забальзамированный своими учениками, в мундире, под стеклом. Узнав, что Пирогов хотел бы быть похороненным в земле, под липами своего имения, Серёга расстроился.

* * *

На следующий день они посетили медицинский институт. Их провели к комнате, и девчонки, которых пропустили вперёд, сначала замешкались, но вскоре все разместились у стен друг напротив друга. Посредине комнаты стоял металлический стол, а на нём труп мужчины, частично разобранный. Грудная клетка была вскрыта. Им прочитали лекцию о строении человека с наглядной демонстрацией. Серёга воспринимал всё это спокойно, но без энтузиазма, в отличии от будущих хирургов.

* * *

Следующим было посещение Винницкой психиатрической лечебницы. Их группу пропустили на территорию, и они ожидали работника больницы. В это время к ним подошёл какой-то взъерошенный мужик и стал рассказывать, что он всемирно известный режиссёр, снявший немало киношедевров, отдыхающий в этой, забытой Богом глуши, перед новыми свершениями. К ним вышел сотрудник лечебницы, мягко направил режиссёра отдыхать дальше, и провёл их в помещение. К буйно помешанным их не пустили, в целях безопасности, но их провели по длинному коридору, где были вывешены рисунки пациентов, подверженных приступам белой горячки. Рисунки были чёрно-белыми, но впечатляли. Черти, чёртики, фантастические существа передавали ощущение мухи, попавшей в паутину, чувствующей приближение паука, но не в состоянии вырваться из неё. Серёга так и не понял, то ли белая горячка способствует рисованию, то ли работа художника приводит к белой горячке.

* * *

Потом их провели к тихо помешанным, собиравшим в большом зале посылочные ящики. После, через длинное фойе, они направились к выходу. В фойе стояли пациенты и с любопытством разглядывали их группу. Кто-то крепко взял Серёгу за руку. Он оглянулся и увидел девушку, немного постарше, чем он, с хорошо сложившимися женскими формами.

— Как тебя зовут, — спросила она.

— Серёга, — ответил он машинально.

— А меня Надя, — сказала она, не отпуская Серёгину руку и заглядывая ему в глаза. Взгляд её был рассеян, но доброжелателен. Серёга не знал, чего делать и шёл с ней за руку до выхода. Возле выхода, она, как-бы отпуская непосильную добычу, нехотя убрала свою руку. Вся группа вышла на улицу. Вечером, обсуждая прошедший день, девчонки говорили: «Серёга имел успех!».

После восьмого класса Серёга поступил в Политехникум связи и во Дворец пионеров уже не ходил, но всегда с благодарностью вспоминал кружок микробиологии и поездки во время школьных каникул.

* * *

Техникум.

В конце восьмого класса Серёга сказал маме, что не готов обещать регулярное посещение школы в девятом классе. Микробиология, как возможность зарабатывания на жизнь, не рассматривалась. Мама работала в библиотеке военного училища связи. Она заявила, что качественная связь нужна всем и всегда. Было решено, что Серёга подаёт документы в политехникум связи. Он выбрал отделение телевидения и радиовещания. После вступительных экзаменов, к удивлению Серёги, выяснилось, что баллов ему не хватает. Мама сходила в техникум, уточнить ситуацию, и, в итоге, Серёге предложили учиться на отделении линейно-кабельных сооружений связи. В дальнейшем, он всегда был благодарен судьбе за эту корректировку.

* * *

Группа оказалась дружная, хотя ребята подобрались ершистые, каждый со своими тараканами в голове, от которых никто не собирался отказываться. Было несколько девочек, которых, по словам преподавателей, набирали в группу линейщиков, чтобы ребята не дичали. Техникум был военизированный, преподавали, в основном, отставники. Занятия начинались с доклада командира группы.

— Товарищ преподаватель, группа 8-ЛКСС-61 Б к занятиям готова!

— Здравствуйте, товарищи студенты!

— Здравия желаем, товарищ преподаватель!

Каждый месяц по всем предметам выставлялись итоговые оценки. Тот, у кого было две и больше двоек, итоговых за месяц, или два и более не оправданных пропуска – отчислялись. За первый семестр группа уменьшилась на четверть. Серёге пришлось отнестись к учёбе серьёзно, да он и сам решил, что, если уж выбрал дело, должен быть в нём одним из лучших. Мама была на родительском собрании один раз, в начале учёбы. Вернулась довольная, хотя Серёгина учёба ни нареканиями, ни похвалой не отмечалась. Просто учительница математики отметила у Серёги обострённое чувство собственного достоинства.

* * *

В первом семестре Серёга стипендию не получал, а во втором появился шанс. Когда об этом зашёл разговор с куратором группы, преподавателем черчения, Людмилой Павловной, та искренне удивилась.

— Ты что, хочешь получать стипендию, не будучи комсомольцем?

Серёга хотел получать стипендию и вступил в комсомол. Он собирался вступить ещё в восьмом классе, но очередь в несколько десятков человек на это мероприятие и прекрасная весенняя погода помешали этому.

Стипендия была – тридцать рублей. Двадцать Серёга отдавал бабуле, а десятка уходила на новую большую пластинку за три рубля, пятнадцать копеек и книгу по специальности или по истории. По истории он предпочитал тонкие книжицы в мягком переплёте издательства «Академия Наук». Остаток уходил на сигареты «ВК» и выпивку, в основном, портвейн «Приморский».

* * *

Не всё было гладко. У Серёги появились проблемы с физкультурником, поведенном на беге. С бегом на сто метров проблем не было, но бег на один километр приходилось пересдавать по несколько раз, с трудом, задыхаясь, вбегая в норматив. Ещё были проблемы с перепрыгиванием через «козла». Серёга бился в «козла» животом или, в лучшем случае, осёдлывал его. Предложение оббежать десяток раз по периметру спортзала с «козлом» на руках, физкультурник игнорировал. Справился и с этим.

* * *

Занятия по физкультуре часто проходили на стадионе спортивного клуба Армии, за Воздухофлотским мостом. Тренировочное футбольное поле, как правило, было свободно, и ребята могли поиграть в настоящий футбол. Играли 11 на 11, на одиннадцать бутылок пива, против ребят из других групп. Обычно выигрывали. Серёга, несмотря на не вратарскую комплекцию, стоял на воротах и игры не портил.

* * *

Историю преподавала замечательная женщина, уже в возрасте, но с задорным характером. Она не опасалась говорить со студентами решительно на все темы. Однажды она рассказывала, как убеждала иностранных студентов в преимуществе социализма над капитализмом.

— Ну что, что Вам даёт капитализм? Например, Вам, — обратилась я к ближайшему студенту.

— У моего отца небольшой магазин, и мы с этого живём, — ответил тот.

— Ну какой, какой магазин? – в запале проговорила я.

— Немного больше, чем Ваш центральный, на Крещатике.

После этого я успокоилась и вынуждена была сменить тему, рассказывала Валентина Степановна.

* * *

Преподаватель начальной военной подготовки оценивал длинные волосы у студентов, как нечто, подрывающее основы морали и остонадоел со своими замечаниями.

— Если вы хочете попасть в десятку, не дышите, — говаривал он студентам в тире.

Шестеро ребят из группы, в том числе и Серёга, подстриглись наголо. Военрук сиял от удовольствия, а некоторые преподаватели забеспокоились. Кто-то из них предположил, что в техникуме создаётся неформальная организация, с целями, несоответствующими целям партии и комсомола. Однако, никто из стриженных или нестриженных ничего об этой организации сказать не мог. Со временем волосы у ребят отрасли и все успокоились, кроме военрука.

* * *

Политехникум связи находился на улице Леонтовича, и Серёга частенько после учёбы забегал к папиным родителям, которые жили на улице Чкалова, в доме №25. По дороге он забегал в книжный магазин «Академкнига», недалеко от угла улиц Ленина и Франко, который ему очень нравился. Бабушка работала в Центральном гастрономе продавщицей, а деда был уже на пенсии.

До войны деда был не простым человеком, а завхозом в Совмине, но война всё поломала. Он попал в плен, выжил, но после этого до пенсии проработал грузчиком на юго-западной железной дороге. О войне Серёга из него вытянуть ничего не смог.

— Деда, я слышал, что вкусно сочетать несочетаемое. Давай попробуем, — сказал как-то Серёга, забежав после лекций.

— Например?

— Например солёный огурец с мёдом.

— Попробуй, — сказал деда, доставая мёд.

Серёга разрезал солёный огурец, намазал половинку густым мёдом и откусил.

— Деда, это есть нельзя.

— Не ешь, — спокойно сказал деда.

* * *

Деда Лёня был родом из села Пуховка, Киевской области, и Серёгу иногда возили туда летом оздоравливаться, к племянницам деда, которые бабушку называли дядына.

— Деда, тебе было столько же лет, сколько мне сейчас, когда Ленин умер. Ты помнишь, как это было? – спросил Серёга.

— Мы шли с двумя друзьями по селу, пьяные, и пели песни. Навстречу нам по грязной дороге шёл красноармеец в будёновке. «Прекратите петь! Ленин умер!» — крикнул он нам и пошёл дальше.

— Ну а вы, что?

— А мы пошли своей дорогой, песни петь.

* * *

На третьем курсе Серёга попал на производственную практику в Крым. Он оформился на работу официально, и мужики, с которыми он работал, удивлялись, что он выбрал работу, а не отдых. Зато он получал зарплату, как электромонтёр третьего разряда. Первый месяц он работал с воздушниками, лазил на когтях по столбам и чистил тряпкой с мраморной крошкой изоляторы на траверсах опор. Второй месяц он работал с кабельщиками, устанавливал и подкрашивал в крымских степях столбики-аншлаги с табличками-предупреждениями о трассах кабелей. Иногда, во время аварий, приходилось копать котлованы для кабельных муфт в крымской каменистой земле. Хуже земли для копания котлованов Серёге не встречалось ни до, ни после. Мужиков удивляла его способность спать в будке грузовика, трясущегося на ухабистых крымских дорогах. Работая на степных просторах в плавках и тюбетейке, Серёга загорел дочерна.

Когда он вернулся домой и пошёл в техникум сдавать отчёт по практике, методистки не хотели его пускать.

— Вам не сюда! Факультет иностранных студентов на другом этаже! Вам сюда нельзя.

— Вы что, девчонки, — удивился Серёга, — я свой, я наш, просто практику в Крыму проходил.

* * *

После защиты диплома, Серёга с одногрупником Юриком, поехал на две недели посмотреть Ереван и Тбилиси. В Ереване они жили у маминых знакомых, Завена и Ануш. Днём они с Юриком бродили по городу, а вечером играли в футбол с детьми знакомых, школьниками, на покатом склоне участка фруктового сада. Было прикольно.

* * *

В Тбилиси они приехали на поезде, обошли несколько гостиниц, но свободных мест не нашли. Вернулись на вокзал и узнали, что есть билеты до Киева на ближайший поезд, который отправляется через месяц. Они метнулись в аэропорт. Взяли билеты на ближайший рейс до Киева, через неделю. Утром они умывались в туалетной комнате аэропорта, выпивали в кафе кофе с булочкой, и уезжали на автобусе гулять по Тбилиси. Серёга был смугл и щетинист, и в этой поездке его часто принимали за своего. Юрик, хорошо знавший английский, научил его как отвечать, если не понимаешь, о чём спрашивают.

— Ай донт эн дэ стэнд, — гордо отвечал Серёга, если его о чём-то спрашивали незнакомые люди на любом языке, даже русском.

Рано утром, в аэропорту, милиционер проверил наличие билетов у Юрика, и, посмотрев на Серёгину щетину, выглядывающую из-под кепки, сказал:

— Ладно, дэда можешь нэ будить.

Вернувшись домой, в Киев, Серёга побрился и отправился на новую работу.

* * *

Лёня.

С Лёней Серёга учился в техникуме в одной группе. Как–то на первом курсе они шли вдвоём от метро «Университет» вдоль ботанического сада к техникуму. Неожиданно их оттеснили к забору два парня, на голову выше их и на три, четыре года постарше.

— Молодёжь, сдавайте мелочь, — сказали они.

— С чего бы это? – спросил Лёня.

— Чтобы по голове не получить, — ответили ему.

Лёня до техникума занимался боксом, а Серёга ходил на борьбу, но сейчас они стояли молча, как телята. Они опасались, что, если ввязаться в драку и попасть в милицию, их обязательно исключат из техникума. Лёня с Серёгой отдали какую-то мелочь, и парни ушли.

— Если бы я зарядил в челюсть того, что стоял ближе ко мне, ты бы своего ударил? – спросил Лёня.

— Нет, — честно признался Серёга, — я не могу бить людей в лицо. Я бы попробовал провести приём.

— Это неправильно, — сказал Лёня, — нечего валяться по асфальту. В таких случаях надо вырубать и быстро уходить. Чего уж теперь говорить. Я побоялся вылететь из техникума.

— Я тоже, — сказал Серёга.

* * *

В мае Лёня предложил ребятам отпраздновать свой день рождения на Гидропарке. Его мама, женщина, приятная во всех отношениях, поехала вместе со всеми, чтобы помочь организовать праздник. Солнце, горячий песок, чистый Днепр, большая миска салата и полная сумка выпивки. Что ещё надо для веселья? Все молоды, здоровы и убеждены в счастливом будущем. Этот день рождения запомнился как кусочек счастья.

* * *

После техникума Лёня с Серёгой остались работать в Киеве и их пути время от времени пересекались. В начале девяностых Лёня позвонил Серёге.

— Слушай, Серёга, я одно место знаю. Положишь сто долларов, а через месяц заберёшь двести. Гарантировано!

— Нет, Лёня, я в эти игры не играю. Бесплатный сыр только в мышеловке.

— Зря это ты, но, как хочешь, — сказал Лёня.

Через некоторое время прошла информация, что Лёня прилично поднялся, прикупил несколько квартир, женился и у него родился сын. А вскоре Лёня пропал. Чаще всего ходили слухи, что он поехал в Донецк разбираться с долгами, и там его, скорее всего, закопали.

* * *

Лет через десять Лёня вышел на связь. Он объявился в Италии, недалеко от Неаполя. Когда Серёга собирался в Рим, он запланировал автобусную экскурсию в Неаполь, в надежде повидать Лёню.

Они встретились на набережной Неаполя, оба плотные, с седеющими короткими бородами.

— Вы братья? – спрашивали экскурсанты из Серёгиной группы.

— Можно и так сказать, — отвечал Серёга.

Им повезло. В автобусе были свободные места, и экскурсовод разрешил Лёне съездить с группой в Помпеи и обратно. В дороге они успели поговорить.

— Как ты здесь оказался? – спросил Серёга.

— Надо было срочно уезжать из Украины, попал сюда, мне здесь понравилось, так и живу.

— У тебя здесь семья?

— Живу с женщиной.

— Так ты почти двадцать лет в Киеве не был?

— Сначала нельзя было, опасно, а сейчас, если поеду, то не смогу вернуться сюда. Я нелегал.

— А как твои в Киеве?

— Мама недавно умерла, святая была женщина. Сын в мединституте учится, всё хорошо.

— Так твои к тебе приезжали?

— Нет, но надеюсь.

— А сам в Киев собираешься?

— Хотелось бы, когда-нибудь.

Гуляя по развалинам Помпеи, они обошли скульптуру мальчика, которую помнили по обложке советского учебника истории древнего мира за пятый класс. Лёня восторженно рассказывал какая прекрасная в Италии медицина, погода, еда, вино и природа, но в его глазах неумело пряталась печаль.

На набережной Неаполя они обменялись сувенирами и подарками, обнялись и простились. Лёня передал друзьям столько подарков, что Серёге стало неловко.

* * *

Через пару лет, когда у Серёги появился вайбер, Лёня позвонил.

— Серёга, приезжай! Я всё устрою. Прекрасно отдохнёшь и совсем не дорого.

— Ты сам то как?

— Недавно делал ремонт для серьёзного человека. Он обещал помочь с легализацией.

— Да ты за двадцать лет давно мог бы легализоваться и в Киев приезжать!

— Ты понимаешь, если легализоваться, то придётся налоги платить.

— Лёня, ё-моё! Нам уже за пятьдесят. Давно пора знать, чего ты хочешь!

— Не всё так просто…

* * *

Из переписки одногрупников в FB.

Саня: Жаль, что с Лёней так получилось.

Лёня: Саня, чего тебе жаль? На всё воля Божья.

Серёга: Воля Божья оставляет человеку свободу выбора. Чего уж теперь говорить?

* * *

Пётр Моисеевич.

У Петра Павловича Лисового и жены его Параски было четыре сына: Моисей, Савва, Антон и Семён. Сыновья выросли и в 1924 году переселились из села Старые Безрадычи на хутор Тарасовка. Братья построили себе четыре хаты в ряд и стали жить, помогая друг другу. У них хорошо работали и головы, и руки, поэтому стали они зажиточными мужиками.

В хозяйстве у них была ручная мельница, круподёрка для гречки, маслодавильня для семечек, пшенобойка для проса, а Антону, тянувшемуся к кузнечному делу, братья поставили кузницу. Новая власть собиралась их раскулачить, но на первое время признала общину Лисовых сельским кооперативом.

* * *

У старшего брата Моисея и жены его Варвары было два сына, Пётр и Василий, и две дочки, Докия (Серёгина бабушка Дуся) и Аня. Старший сын Пётр искренне поверил в идею коммунизма и был готов разрушать старый мир для построения нового. Он требовал от отца, угрожая многими печалями, чтобы тот сжёг Библию, приобретённую в Киево-Печерской Лавре ещё в 1907 году. Моисей Петрович, георгиевский кавалер, вынужден был сказать сыну, что Библию сжёг, а сам прятал её на чердаке.

* * *

Вскоре время кооперативов закончилось, и Советская власть начала загонять людей в колхозы. Как вспоминали односельчане: «Пришла красная метла и всё вымела». Зажиточных крестьян в Безрадычах, да и во всей Украине, не осталось. Моисей Петрович сдал живность в колхоз и переехал с семьёй в Киев, чем спас их от ужасов Голодомора.

В Киеве он смог устроиться дворником в большом доме на улице Ивана Франко, да ещё немного сапожничал. По рассказам бабушки Дуси, Пётр был самым разумным в семье. Он получил юридическое образование, а Василий стал лётчиком. Дети выросли, и Моисей с Варварой ещё до войны вернулись в родное село.

* * *

До войны Пётр Моисеевич Лисовой жил с женой Марией в доме номер 18 по улице Ивана Франко, откуда и был призван в Армию военным юристом второго ранга 9 июля 1941 года.

Председатель Военного Трибунала 8-й Гвардейской Стрелковой бригады, кавалер орденов Красной Звезды и Отечественной войны II степени, Лисовой Пётр Моисеевич, погиб 1 августа 1943 года на Малой Земле и захоронен в городе Новороссийск.

* * *

В семидесятые годы бабушку Дусю вызвали в ЦК КПУ (центральный комитет компартии Украины). Там ей зачитали благодарственное письмо семье Петра Моисеевича Лисового от какого-то партийного деятеля из Москвы. В письме говорилось, что человеческое, а не формальное отношение Петра Лисового к своему однополчанину, помогло автору письма выжить. Бабушка Дуся была горда и счастлива.

— Если бы Петя не погиб, мы бы все жили на много лучше, — говорила она.

У Серёги после этого случая появились вопросы, на которые вряд ли когда-то найдутся ответы. Кто автор письма и почему он ждал с ним более тридцати лет? Почему бабушке Дусе письмо зачитали, но не отдали? При каких обстоятельствах на Малой Земле Председатель военного трибунала П.М. Лисовой смог проявить человеческое отношение к своему однополчанину?

* * *

В конце восьмидесятых ушёл из жизни дядя Вася, бабушкин брат, лётчик, прошедший всю войну. Бабушка попросила Серёгу рядом с его плитой установить ещё одну. На ней фотография П.М. Лисового и надпись: «Погиб на Малой Земле в 1943 году».

Дядя Вася.

У Серёгиного прадеда Моисея и прабабушки Вари было четверо детей. Старший сын Пётр, второй сын Василий, дочь Докия (Серёгина бабушка Дуся) и младшая дочь Аня. Жили они в селе Безрадычи, Обуховского района, Киевской области. Прадед Моисей был мастер на все руки и детей своих многому научил. Серёга успел повидать в этой жизни и прадеда, и прабабушку, но помнил их смутно.

С детских лет Серёга знал, что, если надо вставить замок в двери, установить на стене подставку для телевизора или подчинить барометр, то есть если нужен «мастер – золотые руки» — на помощь придёт дядя Вася. Василий Моисеевич умел практически всё.

* * *

В детстве дядя Вася решил стать лётчиком, и своего добился. Во время и после войны его продовольственные карточки помогали семье деда Мухи, как называли односельчане отца дяди Васи, выживать. У Моисея было три брата, родни хватало, и он помогал всем, чем мог. В.С. Лисовой – двоюродный брат дяди Васи, философ, дисидент и политзаключённый советских концлагерей, вспоминал, что в детстве, во время боёв за освобождение села Безрадычи советскими войсками в 1943 г. его семья пряталась в погребе родного дядьки Моисея.

* * *

Будучи школьником, Серёга встретил у бабушки Дуси и деда Лёни дядю Васю.

— Дядя Вася, а вы во время войны были лётчиком?

— Лётчиком.

— Истребителем?

— Нет, я был штурманом на бомбардировщике.

— А вы Берлин бомбили?

— Нет. Наш полк закончил войну в Праге.

Бестолковый по малолетству Серёга расспросы прекратил. А жаль…

* * *

После войны, на гражданке, дядя Вася продолжал летать. В начале пятидесятых годов, на поле у Белых Горбов, песчаных насыпях, приземлился кукурузник. Это было примерно в двух километрах от хаты деда Мусия. Для сельской ребятни это был праздник. Да и взрослым было интересно. Кто-то из самых бдительных вызвал милицию. Мало ли какие шпионы летают выведывать тайны Обуховского района. Милиция приехала, разобралась в чём дело и уехала. Это прилетел в родное село дядя Вася. Прошедшему всю войну лётчику было приятно показать себя односельчанам во всей красе. Но была у дяди Васи с отцом одна мечта – подняться вдвоём в небо. И мечта сбылась. Они несколько раз облетели родное село.

Дядя Вася прилетал на кукурузнике в родное село ещё два раза. Сейчас поле у Белых Горбов заросло сосновым лесом и уже мало кто помнит, как прилетал к ним их односельчанин – лётчик, прошедший всю войну.

* * *

Были у дяди Васи и слабости. Он, конечно, любил по случаю выпить-закусить. Но тяга к праздникам не шла ни в какое сравнение с тягой к женщинам. Проблемой было то, что эта тяга постоянно меняла направление. Семейные изменения вносили неустроенность в его жизнь, и бабушка Дуся безуспешно боролась за стабильность отношений своего непутёвого старшего брата.

Как воспитанный советский гражданин, дядя Вася не завязывал новые связи, не разорвав старые. Серёга ещё учился в школе, а дядя Вася уже достиг лимита разрешённых регистраций брака в паспорте. Детей у него не было, и он болезненно перенёс смерть своего племянника, Серёгиного отца.

* * *

Выйдя на пенсию дядя Вася потерял стройность. Когда он был в гостях на Березняках, маленькая Серёгина сестра Аня, подойдя к нему и дотронувшись до живота, спросила:

— Дядя Вася, вы беременны?

Он уже даже не расстроился.

Дядя Вася ушёл в лучший мир на этапе поиска новой спутницы жизни и Серёге пришлось организацию похорон взять на себя. На мраморной плите, как просила бабушка Дуся, было высечено «Вы в гостях, а я дома».

Тётя Аня.

Аня была младшим ребёнком в семье Моисея и Варвары Лисовых. Её все любили и баловали, но росла она девочкой серьёзной и аккуратной. Аня была отличницей и в школе, и в институте. Получила педагогическое образование и научилась играть на аккордеоне.

* * *

Тётя Аня — младшая сестра Серёгиной бабушки Дуси. Летом, на каникулах, она привозила своих детей, Лену и Вову, которые были на пару лет старше Серёги, на родину — в Безрадычи, или в Пуховку, откуда родом Серёгин деда Лёня. Голос тётя Аня не повышала, и будучи всегда уверенной в своей правоте, отличалась упрямством. Дети у неё были поздние, и она баловала их, но иногда своими запретами доводила до истерик. Сама при этом оставалась внешне спокойной.

* * *

— Яблоко тщательно моет с содой, но ест только после того, как очистит ножом всю кожуру, — удивлялся деда Лёня поведению тёти Ани. Именно он, выйдя на пенсию, повёз Серёгу во время весенних каникул в Измаил, к ней в гости.

Муж тёти Ани служил в морском торговом флоте и дома практически не бывал, а она работала в школе, учительницей. Жили они в двухкомнатной «хрущёвке», которая, к Серёгиному удивлению, оказалась неопрятной, требующей ремонта. Сам город Измаил ничем примечательным Серёге не запомнился. Когда он уезжал домой, в Киев, Лена с Вовой подарили ему альбом для фотографий.

* * *

Серёгин папа преподавал математику в институте Народного хозяйства. Когда на улице Зоологической, рядом с Зоопарком, началось строительство жилого дома для работников института, появилась надежда выбраться из тесной коммуналки. Папа с мамой, и даже папины родители, добросовестно ходили на подсобные работы при строительстве дома, но, когда дом был практически достроен, их надежды развеялись, как дым после салюта. У руководства института оказалось достаточно родственников, вовремя прописанных на ограниченную жилплощадь, и Серёгина семья осталась без квартиры.

На семейном совете, куда Серёгу не пригласили по малолетству, было решено строить кооперативную квартиру. Напрягли всех, кого могли, и даже тех, кого, казалось, не могли. И всё-таки денег на первый взнос не хватало. Тогда тётя Аня передала своему племяннику, Серёгиному папе, недостающую сумму – семьсот рублей. Передала безвозмездно, хотя сумма для тех лет была не малая — примерно полугодовой заработок Серёгиного отца.

Перед тем, как относить первый взнос за кооператив, папа дал Серёге эти пачки денег в руки со словами:

— Подержи, сына. Кто знает, когда ты будешь держать сразу столько денег в руках.

Через пару лет Серёгина мама уехала в роддом из Печерской коммуналки, а вернулась с дочкой уже в свою новую квартиру на Березняках.

* * *

У тёти Ани начались нервные срывы, которые привели к разводу, а в дальнейшем и к увольнению с работы. Для работы в школе нужны крепкие нервы. Печально было узнать, что её сыну Вове, из-за проблем со здоровьем, оформили инвалидность. Он прекрасно рисовал, (некоторые из его работ принимали журналы), но так и не реализовался. Лена вышла замуж и уехала к мужу в город Стрежевой Томской области.

— Мы заложники этих мест, вряд ли отсюда вырвемся, — писала она позже.

* * *

Бывает, проблема внутри самого человека, а ему кажется, что если изменить внешние условия, то всё наладится. Тётя Аня с сыном обменяли двухкомнатную квартиру в Измаиле на домик в Шостке. Потом были ещё обмены… Условия жизни ухудшались и ничего не налаживалось. Лена хотела забрать обоих к себе, в Стрежевой, но не успела — тётя Аня ушла в лучший мир. Продажа автомобиля помогла Лене с мужем оплатить переезд Вовы к ним. Вскоре и он ушёл за мамой. Остались только фотографии.

* * *

— Вот собрали для Ани передачу, надо отослать, — говорил дед Моисей, забегая зимой погреться к родичам, по дороге на почту.

— Так и стоит перед глазами в своём красном кожушке, с посылочкой, хотя я тогда ещё маленькая была, — вспоминала недавно его двоюродная внучка, Галина Петровна Лисовая, рассказывая о временах, когда Серёги ещё не было на свете.

* * *

Серёга был дошкольником, когда они с Вовой, сыном тёти Ани, гуляли жарким летом в Безрадычах, недалеко от хаты. Вова палкой на песке очень похоже нарисовал грузовик, и сказал:

— Ночью он превратится в настоящий и уедет отсюда.

Серёга не поверил, но сомнения закрались в его душу. Утром он побежал проверить — на песке не осталось никаких следов.

* * *

Работа.

После окончания техникума Серёга попал по распределению на работу в лабораторию областного управления связи. А в лаборатории, в группу капитального ремонта сооружений связи. Руководителем группы был Паша. Грамотный инженер, гордившийся тем, что окончил и техникум, и институт связи заочно. Он беспокоился о своей карьере, но при этом никого никогда не закладывал.

Кроме него в группе было два инженера, Стефаныч и Вадик, а также три электромонтёра, Женя, Петрович и Витя. Стефаныч, которого иногда называли «дед», успел повоевать в отечественную и имел боевые награды. Он любил и умел работать. Вадик был флегматичным молодым мужчиной, уже женатым и с двумя сыновьями. Работал он медленно, но уверенно. Женя, большой, под два метра, грузный мужик с небольшими ступнями, которые часто подворачивались, и с удивительно ловкими руками. Он быстрее и качественнее всех провязывал пакеты кабелей вощёной ниткой. Любовь к деньгам осложняла его жизнь, но он не представлял себя без этой любви. Петрович был кабельщиком высокого уровня со взрывным характером и обострённым чувством справедливости. Витя недавно отслужил в Армии, интересовался, как и Серёга, историей и умел ценить хорошую шутку. Это их и сблизило. Группа занималась монтажными работами на сооружениях связи в киевской области, но иногда и в Киеве. Серёге было интересно и весело работать в этой группе. Даже поездки по области в грязных автобусах и электричках переносились спокойно.

* * *

Первым объектом, на котором работал Серёга, была телефонная станция на десять тысяч номеров, строящаяся в Броварах. Ездили туда на работу всей бригадой около полугода. Запомнился рядом со зданием станции памятник – самолёт истребитель.

* * *

Паша поставил Стефанычу и Серёге задачу – проверить работу абонентских счётчиков. Стативы со счётчиками располагались в крайнем ряду огромного автозала. Стефаныч ходил по рядам, подавая питание, а Серёга при срабатывании очередного счётчика громко кричал «Да!». До обеденного перерыва успели проверить около тысячи счётчиков, а во время перерыва к Стефановичу подошли монтажницы, работавшие в автозале.

— Мы больше не можем так работать. Мы всё время вздрагиваем и у нас уже уши заложило. Делайте что хотите, но это «Да!» мы слышать не должны!

После перерыва Дед сказал Серёге:

— Голос у тебя хороший, звонкий, но не все его выдерживают. Будешь монтировать рамки на промщите.

Проверять счётчики Стефаныч стал с Витей, но изменил технологию. Витя кричал «Нет!», но только в том случае, если какой-либо счётчик не срабатывал, что случалось крайне редко.

* * *

Как-то Серёга с Вадиком монтировали телефонные распределительные коробки в новом помещении. К ним зашла крупная, пышная женщина, кустодиевского типа, что-то передала Вадику и ушла.

— Как тебе моя жена, Татьяна — спросил Вадик, кивая на дверь.

— Большой человек, — серьёзно ответил Серёга.

— Это да, — улыбнулся Вадик.

* * *

Женя с Витей были в командировке, в районном центре и зашли в магазин. На полке стояли детские новогодние подарки в картонных сундучках. Неожиданно Женя сказал, — Витя, прикрой. – и за Витиной спиной забросил один подарок себе в сумку.

— Сыну отвезу, — сказал Женя, выйдя из магазина. К Витиному удивлению подарок Женя схряцал тем же вечером.

* * *

Серёга стоял у окна в комнате своей группы. Вдруг он увидел, как Витя, опоздавший на работу, пытается пройти на работу незамеченным.

— А вот и Витя крадётся на работу, — машинально сказал он.

Паша подошёл к окну, увидел Витю, и сел за свой стол, записывая что-то в блокнот со словами, — Минус пять процентов.

В то время за одно опоздание снимали пять процентов прогрессивки. Серёга почувствовал укор совести за то, что сдал друга и побежал на первый этаж. Витя стоял за колонной, думая, как ему незаметно пройти на рабочее место. Серёга подошёл к нему сзади.

— Как твой друг и кандидат в члены КПСС я должен сказать тебе прямо в глаза. Я тебя Паше уже сдал, можешь не прятаться.

— Друг? – сказал Витя укоризненно, — Да пошёл ты!

* * *

Серёга возвращался после работы из Вишнёвого и ждал на перроне электричку. Рядом две девчонки инструктировали третью.

— Выйдешь на вокзале, пройдёшь по переходу в метро, а потом выйдешь на Крещатике.

— А как я узнаю, что уже Крещатик?

— Тю! Так оно само тебе скажет!

* * *

Стефаныч был давным-давно на пенсии и ему было уже под восемьдесят, когда он позвонил Серёге. «Приезжай, надо поговорить», — сказал он. Просил о встрече Стефаныч редко, и Серёга отправился на Борщаговку. Время было рабочее и он поехал на своей служебной машине. Стефаныч вышел во двор, и, узнав, что это Серёгина машина, как ребёнок обошёл вокруг белую волгу, убедился, на месте ли водитель, и сказал, — Здорово! Потом отвёл Серёгу чуть в сторону и объяснил в чём дело.

— Ты же знаешь, я вдовец. А недавно на даче с женщиной познакомился. Она намного моложе меня, и я не хотел бы её разочаровать. Мне нужна Кама сутра, но не текст, а в картинках, чтобы понятнее было. Поможешь?

— Стефаныч, я Вами горжусь! – сказал Серёга.

На той же неделе он заехал на Петровку, нашёл нужную книгу и завёз Стефанычу.

* * *

Серёга всегда с теплотой вспоминал работу в этой группе и их незабываемые праздники. На один из таких праздников они поехали в пустовавшую на Подоле квартиру Жениных родителей, уже ушедших в мир иной. Собирались взять как обычно по бутылке водки на брата, но, по настоянию Петровича, взяли каждому по бутылке Кальвадоса. Поджарили картошку, открыли тушёнку, разложили соленья. Когда на столе ничего не осталось, кто-то, выйдя на балкон покурить, заметил бельевые верёвки. Сложили все, что нашли в четырёхметровый канат и начали заниматься молодецкой забавой – перетягиванием каната три на три. Никто не хотел уступать. Верёвки порвали, дверь в комнату поломали, сложили всю грязную посуду Жене в ванную и разошлись с чувством исполненного долга.

* * *

Петрович.

Петрович был человеком с принципами и непредсказуемой траекторией движения мысли и тела. Из-за этого записи о работах не вмещались у него уже во вторую трудовую книжку. Он был заядлым грибником и любителем литературы, имевшим связи в букинистических магазинах. Ещё он был удивительным рассказчиком. Вдохновляясь, он сам начинал верить тому, что говорил, хотя, кроме него, мало кто имел смелость в это верить.

* * *

В молодости я был неутомим, — гордо говорил Петрович, — мой друг всегда смотрел вверх! – и он многозначительно поглядывал из-под роговых очков на свой гульфик. Когда после ночи с женщиной он впервые упал, я был в шоке. Я подумал, что она навела на меня порчу. Я набросился на неё с кулаками и криками:

— Сделай как было! Сделай как было!

Она сначала ничего не поняла, а потом, утёршись, объяснила мне, что так и должно быть. Вначале я не поверил, но потом успокоился. Да-а.

* * *

— Когда я впервые женился, то после свадьбы, закрылся с уже законной женой, в квартире на трое суток. – рассказывал Петрович.

— И как она? – спросил Витя.

— На второй день она начала проситься на волю.

— Выпустил?

— Я же сказал, на трое суток! Когда я открыл дверь, она убежала.

— Вернулась?

— Да, но ненадолго. Не выдержала силы моей любви.

* * *

В один из дней, когда не было срочной работы, группа сидела в лаборатории.

— Вы знаете, — задумчиво сказал Петрович, — у меня на прошлой работе был мужик, так у него, когда он возбуждался, хозяйство увеличивалось в семь раз. Это точно, мы измеряли.

— А какое оно было в спокойном состоянии? – поинтересовался Стефаныч.

— Сантиметров семь, — ответил Петрович.

Витя деловито освободил поверхность своего стола, достал линейку, отмерял большим и указательным пальцем семь сантиметров, а после семь раз по семь на своём столе. После этого он положил рёбра ладоней на стол, показывая отмерянную длину.

— Вот так? – спросил он у Петровича.

Все посмотрели сначала на Витин стол, а потом на Петровича.

Тот сосредоточенно смотрел несколько минут на Витины руки, почёсывая свою бороду и вытягивая губы.

— Может погрешность какая-то и есть, но где-то так. – сказал он уверенно.

* * *

Петрович, Витя и Серёга стояли на платформе Святошино, ожидая электричку на Ирпень. Они ездили на монтажные работы в Ирпенский узел связи. Петрович изучал купленную им недавно книжечку с расписанием поездов.

— Витя, — снисходительно сказал Петрович, не отрываясь от книжечки, — зачем ты выезжаешь из дому так рано? Есть замечательная электричка, которая идёт с центрального вокзала на полчаса позже, чем эта.

— И когда она приходит в Ирпень? – спросил Витя.

— А в Ирпень она, — Петрович уткнулся в книжечку, — а в Ирпень она не приходит. Идёт по другой ветке.

Витя с Серёгой, улыбаясь, переглянулись.

* * *

Группа работала на монтаже в Боярке, на узле связи. В этот день туда приехал по работе инженер лаборатории из другой группы. Петрович стоял на стремянке лицом к стативу и подготавливал кабели к монтажу. Инженер за спиной Петровича, сняв трубку телефона, звонил по своим делам.

— Володя? – спросил инженер в трубку.

— Да, — ответил Петрович себе под нос.

— Мне нужны доски, — сказал инженер.

— У меня нет досок, — пробурчал Петрович, не прекращая работу.

— Мне нужно срочно, — продолжал общаться инженер с каким-то Володей.

— Я же сказал, у меня нет никаких досок! – пробурчал Петрович закипая и повышая тон.

Витя с Серёгой, вкурив тему, переглянулись, предвкушая потеху.

— Хорошо, я буду ждать, — сказал инженер в трубку.

Петрович спрыгнул со стремянки, развернулся, демонстративно бросил бокарезы на пол и пошёл на инженера. Брызгая слюной, он кричал тому в лицо:

— Ты сам как дуб, мореный! Я же тебе сказал, что у меня нет никаких досок! Ты понял!

Инженер от неожиданности застыл с открытым ртом и трубкой в руке. Витя с Серёгой от смеха присели на пол. Петрович, догадавшись, что говорили не с ним, молча поднял с пола бокарезы, залез на стремянку и продолжил работу. Инженер положил трубку на телефон и вышел на свежий воздух.

* * *

— Сейчас халтурки не те, что раньше были. Вот у меня один раз халтурка была, это да, — рассказывал как-то Петрович Вите с Серёгой во время обеденного перерыва.

— Что за халтурка, — поинтересовался Витя.

— Кабели с бригадой монтировали, на необитаемом острове, под землёй, в каком-то центре управления, — серьёзно сказал Петрович.

— Да ты что! – покачали головами ребята и приготовились внимательно слушать. Петрович увидел благодарных слушателей и его понесло.

— Мы работали десять дней с перерывами только на сон и еду. Еда, правда, была хорошая. На свежий воздух нас выпускали только ночью, и курить запрещали, чтоб никто нас сверху не засёк. Звёзды на небе, красиво. Я только тогда и понял, почему подписывая контракт на работу, нас спрашивали, знаем ли мы астрономию. Это чтобы мы, не дай Бог, по звёздам не узнали координаты острова. Заплатили нам хорошо, жаль только, товарищ мой, Колька ногу сломал.

— Как сломал? – спросил Витя.

— Та, когда с подводной лодки вылазил, нас же на остров на подводной лодке доставили.

* * *

Группа сидела в лаборатории. Посмотрев на разросшуюся бороду Петровича, Стефаныч предложил.

— Володя, если ты сбреешь бороду, я выставлю тебе бутылку водки.

— Петрович, — оживился Женя, — если ты оставишь бороду и побреешь голову, я выставлю тебе бутылку коньяка.

— Петрович, — подключился и Витя, — если ты побреешь и голову, и бороду, то получишь бутылку водки и бутылку коньяка.

Петрович промолчал, размышляя. На следующий день, в обед, была выпита бутылка водки.

* * *

Армия.

Весной Серёга провожал в Армию одногрупников, а осенью призвали и его. В военкомате его документы потеряли, никаких повесток не приходило, и он пошёл сдаваться сам. Встретили его крайне недружелюбно.

— Почему явился так поздно? – строго спросил его капитан.

— Так никто и не вызывал, я сам пришёл.

— Обязанности надо исполнять своевременно, а служба в Армии, это она и есть – почётная обязанность советского гражданина! – выговаривал Серёге военный. Узнав где он работает, военкомовские офицеры попытались выдавить из Серёги новый телефонный аппарат, но безуспешно. Из-за бумажной волокиты он пошёл служить на полгода позже своих одногрупников.

* * *

Серёга попал в Павлоград, в сержантскую учебку для связистов. Там его определили в роту радистов. Он попробовал объяснить сержанту, что у него диплом техникума по линейно-кабельным сооружениям связи, и, логично было бы отправить его в роту линейщиков, каторая также была в огромной учебке.

— Отцам командирам лучше знать, как тебя использовать, — ответил сержант.

Формулировка Серёге не понравилась, но он вынужден был смириться. Чтобы не сорваться из-за жёсткого графика и стандартных воспитательных придирок сержантов, он старался воспринимать действительность как-бы со стороны. Вроде то, что происходило, было не с ним.

* * *

Когда их рота была дежурной по части, Серёга попал дежурить в клуб. Ему было приказано подмести и вымыть зрительный зал кинотеатра. Зал был намного больше, чем в его родном кинотеатре «Авангард», куда они с соседом Саней часто ходили, приняв портвейна, чтобы любой фильм казался комедией. Но Серёгу поразили не размеры зала, а выданный ему реквизит. Это было обгрызенное подобие веника и половая тряпочка, размером с носовой платок. Ему уже давно объяснили, что приказы не обсуждаются, а выполняются. Через несколько часов Серёга сам был удивлён, что работа была выполнена.

* * *

За пару месяцев от него убежало четырнадцать килограмм, и он стал бегать наравне со всеми, перелетать через «коня», а на перекладине, не забывая о страховочных ремешках, он вытворял такое, о чём и мечтать не мог до Армии. Один раз приезжали обе бабушки с младшей сестрой. Сестра потом рассказывала, что всю дорогу домой бабушки проплакали, из-за того, что, по их мнению, от Серёги ничего не осталось.

* * *

После полугода занятий по приёму морзянки на слух и работы с ключом, Серёге бросили на погоны по две лычки и отправили в войска.

Он попал на армейский узел связи. Сам узел находился в лесу, глубоко под землёй, этажей на семь, а казармы располагались поблизости. Отцы командиры, посмотрев его документы, отправили Серёгу в кабельный взвод телефонной роты. Командиром взвода был прапорщик, молодой правильный мужик, окончивший профтехучилище по той же специальности, что и Серёга техникум. Серёгу назначили заместителем командира взвода.

* * *

По воскресеньям, в большом кинозале показывали фильмы. В тот день крутили «Вам и не снилось». Когда бабушка, которую играла замечательная актриса Татьяна Пельтцер, сказала внуку, главному герою фильма, что он полюбил «грязную и мерзкую девчонку», в зале кто-то выкрикнул:

— Общее презрение бабушке!

Весь зал, кроме присутствующих офицеров, в едином порыве выдохнул:

— У-уу, сука!!!

* * *

После года службы Серёгу назначили заместителем старшины роты, не снимая с него обязанностей заместителя командира кабельного взвода. Теперь он сам водил роту, больше сотни человек, в колонну по четыре, и песни не горланил. В части была библиотека. Небогатая, но была. Иногда Серёга говорил старшине роты, что будет заниматься делами взвода, а взводному, что выполняет поручения старшины. Сам же закрывался в учебном классе, который был в отдельном здании, и мог пару часов почитать.

* * *

На втором году службы Серёга бросил курить. Как-то вечером, внутренний голос настойчиво повторил несколько раз, что ему пора бросать курить. Видимых причин для такого подвига не было, но внутренний голос так редко на чём-то настаивал, что Серёга решил пойти ему навстречу. Он выстроил свой взвод, и, чтобы отрезать путь к отступлению, объявил, что с этого дня прекращает курить сигареты. После этого он раздал товарищам оставшиеся пачки сигарет «ВК», которые ему высылала бабуля.

Ночью ему снилось, что он курит и явственно чувствовался вкус плотного дыма после крепкой затяжки. Он просыпался в холодном поту, злой на себя, не понимая, как он нарушил своё слово. Потом до него доходило, что это сон и он медленно успокаивался. Через пару месяцев наваждения прошли.

* * *

В войсках Серёга был при деньгах. Если рядовой солдат получал три рубля восемьдесят копеек, то Серёга – двадцать рублей восемьдесят копеек в месяц. За счёт надбавок за классность и должность заместителя старшины роты. Замполит, майор Захаров, весь извёлся, бедняга, из-за того, что Серёга платил комсомольские взносы, как и все, две копейки в месяц, а не больше. Регулярно Серёга забегал в чипок, так называлась солдатская чайная, и покупал себе «язычок» и пол стакана сметаны. Это помогало, но лишь отчасти. Два года проходил Серёга стройным, как кипарис, и голодным, как волк, не видя ни детей, ни женщин.

* * *

Отцы командиры, за совмещение должностей, пообещали Серёге предоставить отпуск на 1500-летие Киева, а после присвоить очередное воинское звание – старшина. Непредвиденный случай всё поломал.

На узле была комната, куда заходили кабели связи. Там же стояла установка содержания кабелей под давлением. Это помогало выявлять повреждения оболочек кабелей. В комнате стояла кровать, использовавшаяся кем-то из командиров для отдыха во время учений. Когда срабатывала сигнализация, Серёга приходил сменить баллон со сжатым воздухом. В один из таких приходов он закрылся, лёг на кровать и заснул.

В дверь стучали, но сон у Серёги был крепким. Увидев в замочную скважину его сапоги, дверь взломали. Его встряхнули за плечо, и он встал, дрожащими руками застёгивая воротничок. Перед ним стоял полковник, заместитель командира полка по боевой подготовке.

— Кто такой? – рявкнул он.

Серёга представился.

— Командира роты, замполита и командира взвода – ко мне! Через час в моём кабинете! – громко приказал полковник и ушёл вместе со свитой.

В кабинет полковника Серёгу даже не пустили. Он остался в коридоре. Первым вышел прапорщик, командир взвода, с отрешённым взглядом и слегка покрасневший. Через некоторое время вышел майор, замполит роты, с выпученными глазами и трясущимися губами. Последним вышел подполковник, командир роты. Таким обескураженным Серёга его ещё не видел.

— Все ко мне в кабинет, — прохрипел подполковник, и они пошли вдоль плаца к казарме телефонной роты.

Уже в кабинете, командир роты спросил Серёгу:

— Ты что, не высыпаешься?

Серёга, стоя по стойке смирно, слегка наклонил голову, вздыхая и опуская глаза.

— Вон отсюда! – прохрипел подполковник.

Вскоре вышел и прапорщик, расстроенно махнул рукой, и они пошли на полигон кабельного взвода.

* * *

Серёгу даже на губу не отправили. В части губы не было, а в Винницу везти было хлопотно. Так он и уволился в запас в звании старшего сержанта ни разу не побывав в отпуске.

Вернувшись домой, Серёга несколько раз отправлял посылки ребятам из кабельного взвода с бабулиным вареньем, в полиэтиленовых пакетах из-под молока, а они ему – поздравительные открытки.

* * *

Стакан воды.

Серёге было тринадцать лет, когда умер отец. Семья недавно переехала в новую трёхкомнатную квартиру на Березняках из комуналки на Печерске. Отец не успел порадоваться жизни в собственной квартире, не успел увидеть, как растёт недавно родившаяся дочь, поговорить с Серёгой о серьёзных вещах и защитить подготовленную диссертацию. Ну всё, подумалось Серёге, детство закончилось.

* * *

Советская власть определила детям помощь по потере кормильца – двадцать пять рублей в месяц на двоих. На семейном совете было решено, что Серёга возвращается жить к бабуле, а мама будет сдавать самую большую комнату квартирантам, чтобы подымать дочь. Комнату, в которой они жили раньше на Печерске, занял дед Василий, мамин отчим, и Серёга стал жить во второй комнате вместе с бабулей. Та с дедом не развелась, но жили они теперь отдельно. Приходил как-то мужик с бумажкой из райисполкома, поглядеть на освободившуюся жилплощадь, но после монолога деда на лестничной клетке, не пустившего мужика в квартиру, от этой затеи начисто отказался. Дед объяснил мужику, да так, чтобы слышали все соседи, что он является инвалидом войны, имеет ранения в голову и справку из павловской больницы, о том, что у него полное право на неадекватное поведение. После этого никто смотреть на комнату больше не приходил.

* * *

Раз в год деда на несколько недель забирали в «павловскую», подлечиться. Это был добрейшей души человек, но во время приступов белой горячки и нападок ярости, из-за осколков в черепе, которые он привёз с войны, и которые врачи опасались удалять, он об этом как-то забывал. По пьяне он попадал под автомобиль и под трамвай, и это не добавило ему рассудительности. Видя, как бабуля заботится о Серёге, он начинал ревновать и бурчал, сидя на кухне за своим столом:

— Ну что ты с ним нянчишься? Будешь помирать, он тебе и стакан воды не подаст.

Серёга злился, но молчал. Он с радостью вернулся в свою старую школу и родной двор. Дед всё время терял ключи и двери в квартиру и дедову комнату никогда не закрывались. Друзья одноклассники посмеивались над Серёгой.

— Мы сегодня после школы идём к тебе на кухню, играть в карты. Ты идёшь с нами или нет?

— Я сегодня не могу, — отвечал Серёга.

— Дело твоё, тогда пойдём без тебя.

***

Бабуле приходилось ездить на работу аж на Борщаговку, и поэтому она рано уходила и поздно возвращалась. Есть было принято на кухне за столом. После школы, во время еды, Серёга внимательно следил за дедом. Если у того начинали играть желваки и дрожать руки, надо было убегать в свою комнату и закрываться на замок. Во время приступов дед хватал кухонный нож со своего стола и бежал за Серёгой, но тот всегда успевал закрываться на замок.

— Открой дверь! – кричал дед.

— Зачем? – спрашивал Серёга.

— Я тебя зарежу!

— Я не хочу.

— Открой! Я тебя хорошо зарежу.

— Всё равно не хочу.

Дед некоторое время топтался под дверью, успокаивался и уходил в свою комнату. Через полчаса он о своём приступе забывал.

* * *

Когда дед был более-менее нормальным они играли на кухне в карты, в «буру». Дед играл и хвастался.

— Я живу лучше всех. Нет! Я живу немножко лучше, чем лучше всех. У меня пенсия — семьдесят восемь рубликов, и этого хватает на несколько бутылочек чернилка или биомицинчика в день, а еду и одежду я себе и так где-нибудь найду.

Впрочем, он всегда был готов улучшить своё благосостояние.

— Я тебе молочко в детстве приносил? – спрашивал он Серёгину маму.

— Приносил, — отвечала та.

— Давай три рубля.

Таким нехитрым способом, хоть и очень редко, он мог разжиться трёшкой.

Когда у деда было хорошее настроение, он пел песни. Любил он это дело, хотя слуха и голоса у него не было. Чаще всего он пел «Шумел камыш, деревья гнулись», «А в остальном, прекрасная маркиза» и «Путь дорожка, фронтовая». Между песнями он настаивал, чтобы Серёга потрогал его осколки в черепушке, за правым ухом.

***

К четырнадцати годам Серёга несколько изменился. Он начал бриться, попивать портвейн, который ему уже продавали в магазине, как восемнадцатилетним, курить одну сигарету в день, после обеда, исключительно «ВК», по тридцать копеек за пачку и три раза в неделю ходить на тренировки. Он записался в секцию борьбы самбо, на стадионе «Динамо». Кроме этого он каждый день читал, преимущественно историческую и приключенческую литературу. Чапыгин, Антоновская, Сабатини, Дюма и т.д.

***

К пятнадцати годам Серёга почувствовал в себе силу. Когда в очередной раз у деда начали играть желваки и подрагивать руки, он вышел в коридор и стал ждать. Дед выбежал из кухни с ножом в коридор и тут Серёга схватил его за барки, оторвал на вытянутых руках от пола и прижал к стене. Серёга смотрел на деда снизу-вверх и молчал. Дед сник, выронил нож и залепетал, отводя взгляд:

— А я чего? Я ничего. Отпусти.

Серёга поставил деда на пол, сказал не отводя взгляд, — Не балуй. – и после этого опустил руки. Дед, не поднимая нож, прошаркал в свою комнату.

После этого домашняя жизнь стала поспокойнее. Выходя на кухню поесть, Серёга демонстративно клал на видном месте рядом с собой бабулин кухонный нож и за ним уже никто не бегал.

***

После восьмого класса Серёга поступил в техникум, по окончании техникума полгода поработал, а потом пошёл служить в Советскую Армию. После года службы его назначили на должность заместителя старшины роты, хотя обычно на этой должности были «дедушки», отслужившие полтора года. Справился. Старался меньше орать и нудить. Бабуля в письмах писала, что когда при ней у деда начинаются приступы, она громко кричит, — Серёжа! Серёжа! – и тогда дед, опасливо озираясь, уходит в свою комнату. Из-за смерти Генерального секретаря, первой, в той череде, увольнение в запас задержали на две недели. Это были самые длинные две недели службы. Приехав в Киев, он пошёл от метро «Арсенальная» к дому пешком. Его переполняла щемящая радость от того, что он в Киеве, на Печерске, рядом с Лаврой, рядом с родным домом, и киевские каштаны приветствовали его ежеминутно шлёпаясь на асфальт.

* * *

Бабуля встретила его слезами радости, а дед спокойно, несколько настороженно посмотрев на его шинель с сержантскими погонами. Не видя два года женщин и детей, Серёга порядком одичал. В армии он пользовался ограниченным набором слов, употребление которых не приветствовалось на гражданке в общественных местах. Поначалу Серёга старался больше молчать, пока к нему не вернулась способность изъясняться на литературном языке. Армия закалила его характер, привила отвращение к ходьбе строем и безусловному подчинению командирам, независимо от их интеллектуального уровня. Он уже научился бить людей в лицо в случае крайней необходимости, но без всякого удовольствия.

***

После армии с дедом в карты уже не играли, петь он стал реже и приступы проходили немного спокойнее. Иногда, сидя на кухне, дед предупреждал, вытягивая указательный палец:

— Я помру, будете у меня знать! Я посмотрю, как вы будете меня хоронить, бляди! Я вам всё припомню, мать вашу! Смотрите у меня.

Примерно через полгода после увольнения в запас, Серёга, заходя на кухню, услышал от деда просьбу, высказанную в приказном тоне:

— Подай мне воды!

Первой реакцией на такой тон было желание послать деда нахер, но что-то Серёгу остановило. Вероятно, несоответствие увиденного и услышанного. Дед сидел за своим столом, на краю табурета, смотря как бы внутрь себя, а с кончика его носа свисала, не падая, капелька пота. Серёга молча смотрел на эту каплю, ожидая пока она упадёт, но она не падала. Тогда он молча взял пустой стакан со стола у деда, подошёл к крану, наполнил его водой и поставил перед ним. Дед, не произнеся ни слова, выпил всю воду, чуть кивнул головой, как-бы благодаря, и медленно ушёл в свою комнату. Утром бабуля нашла его на кровати уже окоченевшим.

* * *

Лёвка.

Как-то в давние времена, когда Серёга ходил в четвёртый класс, он возвращался домой из театра Франко с одноклассником Лёвкой и его папой Юлием. Шли на Крещатик к двадцатому троллейбусу. Когда они проходили мимо одной из мемориальных досок на старом доме, Лёвкин папа спросил:

— Сколько фамилий вы видите на этой доске?

— Одну, — ответили ребята.

— Посмотрите внимательней.

— Всё равно одну.

— А вы посмотрите снизу, — подсказал папа.

Ребята подошли ещё ближе и заглянули на срез шеи барельефа. Там была надпись «синькевич».

— Так это твоя работа! – воскликнул Лёвка.

Папа, улыбнувшись, молча кивнул.

* * *

В восьмом классе к Серёге частенько заходили одноклассники, поиграть на кухне в «дурака». Играли два на два. Серёга в паре с Жекой, а Лёвка с Витей.

— К дооске поойдёт… Синькевич Лев! – говорил Жека с интонацией учителя математики, Павла Никифоровича, вешая погоны Лёвке с Витей. Тут начиналось самое интересное. И Лёвка, и Витя начинали доказывать, что дурак в их паре только один, и это, безусловно не он. Серёга с Жекой получали удовольствие.

* * *

Однажды, во времена учёбы в восьмом классе, Серёга с Жекой и Витей зашли к Лёвке в гости. Жил тот недалеко от школы. Лёвкины родители усадили всех за стол. Мама, красивая женщина со светлыми, прямыми волосами, родом из Прибалтики, называла сына Лёвушка. Она разложила всем на тарелки аппетитную печёную картошку с золотистой корочкой. Папа открыл бутылку столового вина и разлил всем по хрустальным стопкам. Вино называлось «Фетяска».

К тому времени ребята уже дружили с портвейном «Приморским» по два двенадцать, были знакомы с водкой по три шестьдесят две и даже один раз встречались с трёхзвёздочным коньяком по четыре двенадцать. Но то всё было без взрослых, нелегально. Серёга с Жекой, имитируя интеллигентность, пригубили и поставили стопки на стол, а простодушный Витя опрокинул всё вино себе в рот.

— Кто жаждет, тому доливаем, — сказал Лёвкин папа и снова налил Вите полную стопку. Серёга с Жекой с завистью посмотрели на удовлетворённо улыбающегося Витю.

* * *

Класс был дружный и ребята довольно часто организовывали встречи одноклассников после окончания школы. И через десять, и через двадцать, и через тридцать лет.

На одной из таких встреч Серёга с Лёвкой разговорились. Серёга с изумлением слушал, как у Лёвки дома гостили и Параджанов, и Марчелло Мастрояни с Софи Лорен, и многие другие знаменитости, знакомые с его отцом, заслуженным деятелем искусств Украины.

* * *

Как-то, на встрече одноклассников, ребята договорились сыграть в покер у Лёхи, в его доме на Осокорках. Лёха встретил их около метро на машине и всю короткую поездку Лёвка дразнил друзей:

— Вы не понимаете, на что согласились. У меня невозможно выиграть в покер. Я вас разорю.

Лёха, Жека и Серёга думали примерно то же самое, но про себя.

Лёха хотел, как лучше. Он приготовил игральные карты и свежие овощи, водку и фишки, виски и жаренные сосиски. Это было ошибкой. После нескольких часов игровой пьянки и пьяной игры на столе всё смешалось в доме у Лёхи. Никто не признавал себя проигравшим. Было решено аннулировать результаты игры и попробовать в следующий раз сыграть без алкоголя, ну, или почти без алкоголя и без закуски, чтобы не отвлекала. Все обнялись и разъехались по домам на такси, хотя Лёвка с начала настойчиво предлагал, а после убедительно настаивал продолжить праздник до утра в его мастерской.

— Хороший Лёвка парень, но без тормозов, — сказал кто-то из ребят, когда Лёвка уехал.

— Тут уж шо уж, — сказал Серёга, — он же скульптор, человек искусства.

* * *

Серёга, уже выйдя на чернобыльскую пенсию, встретил около родной девяностой школы Лёвкиного папу.

— Ты вроде как подтянулся, — сказал папа Юлий.

— Вышел на пенсию, хожу в спортзал вместо работы, возвращаю здоровье, — ответил Серёга.

— Если бы всё это было так просто, — вздохнул Лёвкин папа.

— Лёвка у нас и скульптор, и заслуженный художник Украины. Хотел я приобрести какую-нибудь небольшую его работу, на память. Посмотрел в интернете. Либо я ничего не понимаю в современном искусстве, либо Лёвка слишком глубоко прячет свои мысли в работах. Либо и то, и другое.

— Даже когда машину покупаешь, советуешься со специалистом, — сказал папа Юлий, — а если хочешь приобрести произведение искусства, тем более необходим совет эксперта.

К сожалению эту задачу Серёга так решить и не успел.

* * *

Когда Серёга узнал, что Лёвки не стало, удивление было сильнее, чем горечь утраты. В голове не укладывалось, что крепкий, жизнелюбивый Лёвка не дожил до шестидесяти. В день похорон у Серёги было запланировано проведение экскурсии. Группа была уже набрана и на прощание с Лёвкой Серёга не успел. Осталась только память…

Институт.

После службы в Армии Серёга вернулся на старую работу, а летом поступил в институт связи, на вечернее отделение. Было два смежных факультета, и Серёга поступил на тот, где, по подсчётам более опытных товарищей, за шесть лет учёбы было на одну курсовую работу меньше. Ритм жизни ужесточился. Подъём, работа, институт, дом, сон. Больше ни на что в будни времени не оставалось. Серёга научился ценить не только часы, но и минуты.

* * *

В институте Серёга старался учиться не хуже тех, кто учился, и пить, не меньше тех, кто пил. На первых курсах получалось, троек в зачётке не было. Душу грело, но Серёга понимал, что для вечерников, как и заочников, есть только две оценки: «сдал» и «не сдал».

Частенько, компанией из трёх, четырёх человек, одногрупники, вместо второй, последней пары, шли на автовокзал покупать свежайшие, вкусные и запашистые ватрушки. После этого шли к речке Лыбедь. Речка была закована в бетон, и чистота воды оставляла желать лучшего, но, если близко не подходить, казалось, что она не пахнет. Зато на берегу росли чахлые деревца, и никто не мешал общаться.

Папа Слава из их компании был лет на десять старше остальных. Он работал на радиозаводе, был мужчина серьёзный, и на учёбу без фляжки чистого спирта не ходил. Ребята по очереди пили спирт, запивали водой и закусывали ватрушками. Однажды ребята решили над Серёгой подшутить, и, после фляжки со спиртом, дали ему пластиковую бутылку не с водой, а с тем же, предварительно налитым спиртом. Со второго глотка до Серёги дошло в чём дело, и он разозлился. Пересилив себя, он пил, пока у него не отобрали бутылку.

— В следующий раз, если так пошутите, вообще вам ничего не оставлю, — сказал он, запив водой.

* * *

Бабуля решила встречать Новый Год у знакомых, живших неподалёку, и Серёга с друзьями не мог упустить такой случай. Решили, что праздник без девчонок, это просто пьянка, но конкретных вариантов на то время не было. Договорились, что если кто-то пригласит достойную девчонку, то попросит её прийти с подругами. Это было опрометчивое решение.

Вечером, 31 декабря, к Серёге домой начали приходить девчонки. Он их встречал, помогал снять верхнюю одежду, и провожал в большую комнату. Снова встречал, помогал и провожал. Ребята задерживались из-за последних покупок. Серёга заглянул в комнату и на него устремились оценивающие взгляды десяти девчонок. Не заходя в комнату, он сразу же закрыл дверь. Никогда он не чувствовал себя дома таким неуверенным, даже когда дед гонялся за ним с ножом. Вскоре пришли ребята, и, хотя их было меньше, чем девчонок, всё обошлось. Анекдоты, истории, заготовленные ребятами сценки, конкурсы и танцы до утра. Никто не напился до непристойного состояния. Праздник удался.

Серёга заглянул на кухню, на всякий случай. Там курила в одиночестве незнакомая девчонка.

— Ты тут знаешь кого-нибудь, — спросила она Серёгу.

— Да нет, вроде, — нейтрально ответил он.

— А я тут вообще никого не знаю, — заговорщицки улыбнулась она ему.

— Прикольно, — ответил Серёга, размышляя, как же она попала к нему на кухню.

В общем Новый Год встретили весело и незабываемо.

* * *

Группа в институте была дружная. На экзаменах старались не расходиться пока все не сдадут, помогая, кто чем мог. Во время одного из экзаменов Серёга собирал по пятёрке со всех, кто уже отстрелялся, дабы отпраздновать это событие в ближайшем кафе «Золотая рыбка».

— Я сегодня не могу, — сказал один из одногрупников, — надо срочно уезжать.

— Мы против насилия, — сказал Серёга, — давай пятёрку и езжай.

— Это кто же так решил?

— Костяк группы.

— Какой такой костяк?

— Я и ещё несколько человек, — нескромно сказал Серёга и взял пять рублей.

* * *

У Серёги сложились хорошие отношения с преподавателем математики, Анатолием Владимировичем. У того вместо одной ступни была культя, как память о взрывном и лихом послевоенном детстве. При этом он был оптимистом с чувством юмора, а для преподавателя, знающего своё дело, это не мало. Чтобы взбодриться после работы, Серёга искал ошибки, когда на доске выводились длинные формулы. Ошибался преподаватель очень редко, но, когда Серёга находил ошибку, радовались оба. Анатолий Владимирович любил свою работу, и был доволен, что кто-то кроме него, поздним вечером, вникает в формулы.

Как-то преподаватель задал на дом довольно сложную задачу. Серёга решил, но ответ не сошёлся с тем, который озвучили параллельной группе.

— Я задачу решил, но ответ с Вашим не сошёлся, — сказал Серёга преподавателю.

— Делай выводы, — ответил тот.

— Кто-то из нас не прав.

— Ну ты и нахал, — удивился преподаватель.

На экзамене по математике Серёга уверенно взял ближайший билет и показал его преподавателю. Тот посмотрел и покачал головой.

— Нет, это для тебя слишком скучно, — он положил билет обратно на стол и стал перебирать, пока не нашёл тот, который хотел – с этим будет веселее. Серёга удивился, но спорить не стал. Свои пять баллов он получил, хотя времени затратил больше, чем предполагал.

Получив диплом, Серёга подарил преподавателю редкую отцовскую книгу по истории математики, которой Анатолий Владимирович искренне обрадовался.

* * *

На третьем курсе Серёга женился на девушке из параллельной группы, а на пятом — они развелись. Так бывает. Взаимная симпатия и физическое влечение не переросли в любовь. Скандалов не было, и можно было бы жить вместе и дальше, но зачем? Разошлись спокойно, без общих детей, ссор и взаимных обид. Когда на работе Серёгу расспрашивали о подробностях и причинах развода, он отвечал прямо:

— У нас с женой возникли разногласия в трактовке последних постановлений партии и правительства, и я, как коммунист, не мог поступить иначе.

* * *

Со второго семестра пятого курса разрешили оформить на работе «учебный» день. В этот день можно было на работу не ходить, а заниматься учёбой. Серёгина компания выбрала среду. Утром они встречались в сауне и учились как оздоравливаться с максимальной пользой и удовольствием. После этого они учились получать максимальное наслаждение от еды и выпивки с минимальными затратами. Во второй половине дня они учились работать головой, по копейке за вист. Любимым делом была ловля мизеров, с длинными рассуждениями о том, что играющий знает, что мы знаем о том, что он знает и так далее. Это были замечательные среды.

* * *

День защиты диплома совпал у Серёги с похоронами бабули. Он, защитившись первым, побежал домой. Похороны прошли спокойно, и Серёга остался в квартире один.

* * *

Бабуля.

Бабуля Серёгу баловала. Из еды старалась готовить то, что он просил. Да он особо и не капризничал. На базар, на «Бессарабку», бабуля бегала исключительно во время дождя.

— Никакой дурак в такую погоду на базар не пойдёт, — объясняла она, — а раз покупателей нет, то и цены ниже.

* * *

Когда Серёга поступил в техникум, бабуля радовалась.

— Вот видишь, твои друзья ещё в школу ходят, а у тебя уже специальность есть.

Со временем ситуация изменилась.

— Вот видишь, твои друзья в институт поступили, а ты в Армию собрался, — укоряла она Серёгу.

* * *

Вернувшись из Армии, Серёга не чурался простых радостей жизни и начал набирать вес. Бабуля не на шутку встревожилась и завела для Серёги дневник.

Дневник для Серёжи.

1 января. Встречали Новый год с 31-го числа до 1-го января, до 16-00 с друзьями из техникума. В 16-00 пришли друзья из института и продолжали пить до 22 часов.

2 января. Пришёл друг Женя, одноклассник, принёс бутылку домашнего вина, выпили.

7 января. Сдал экзамены и пил с друзьями из института.

12 января. Сдал экзамен и пил с друзьями из института. Пришёл домой в 20 минут второго ночи. Пьян как дым, языком не мог шевелить.

13 января. Очень ругалась с Серёжкой. Надо прекращать пить. Очень много друзей до хорошего не доведут. И надо подумать о своём здоровье. Будешь пить, не сможешь создать семью. В 30 лет выгонит жена.

14 января. Пришли друзья с техникума и ушли где-то пить. Позвонил, что скоро будет дома и соврал. Кто пьёт, тот и врёт. Толку не будет. Пил во дворе с друзьями со двора в 24-00.

17 января. Я утром ему говорю – получил аванс, купи пластинку и оставь себе 20 рублей, а то со своими хорошими друзьями пропьёшь. А он мне – не буду покупать.

22 января. Водку не ищи, я её вылила. Бессовестные, в час ночи сидеть и пить. Ты посмотри на себя и на своё пузо в 23 года. Если ты что-то возьмёшь в серванте, так ты туда ничего не ставил. Почему дверь не закрыл? Всю ночь была дверь открыта. Помой после себя посуду.

* * *

К концу января сил на дневник у бабули уже не было. Несмотря на всё это Серёга успевал добросовестно работать, много читать и регулярно ходил в зал играть в бадминтон. В бадминтон он играл у бабы Вали, сначала в институте иностранных языков, а после в техникуме, на Чигорина. Валентина Фёдоровна была фанаткой бадминтона, оплата тренировок у неё была минимальной, и она добросовестно обзванивала всех, при изменении расписания. Серёга старательно и с удовольствием гонял свой центнер по корту.

* * *

Иногда, после работы, Серёга с Витей покупали две бутылки водки, две пачки пельменей и шли к Серёге домой. Бабуля была уже на пенсии и встречала их приветливо, а дед к тому времени уже ушёл в лучший мир. Они варили пельмени, приглашали на кухню бабулю и наливали рюмочку для неё. Она выпивала и шла к себе в комнату. Ребята быстро допивали бутылку, прятали её и открывали вторую. Вскоре выходила бабуля.

— Что же это вы пьёте медленнее, чем закусываете? Это неправильно, — сокрушалась она.

* * *

Бабуля обычно не болела, и по жизни не ходила, а бегала. В своё время она была очень эффектной женщиной, народным депутатом Печерского района, мастером цеха и объездила с экскурсиями почти всю европейскую часть Советского Союза. Любила шутки, простые, но от души.

Ближе к пенсии она печалилась, что мужчины перестали смотреть на неё с желанием и с трудом к этому привыкала. Когда начались проблемы со здоровьем, участковый врач посоветовала ей купить палочку.

— Как же я буду бегать с палочкой, — искренне удивлялась бабуля.

Позже, когда бабуля попала в больницу, лечащий врач сказал Серёге и маме:

— Готовьтесь к худшему. Неделя, может две.

Серёга вернулся домой и напился, прощаясь с бабулей и с квартирой, в которой не был прописан. Бабуля прожила ещё полгода, пока Серёга не оформил документы по родственному обмену и не прописался в Печерскую квартиру. Подзахоронили бабулю, как она и просила, к зятю, Серёгиному отцу, на Лесном кладбище.

* * *

Бабулина родня.

Александр Евдокимович и Пелагея Акимовна Евтушенко жили в селе Мильци, недалеко от Полтавы. Девичья фамилия у Серёгиной прабабушки Поли — Мамай и родом она была из села Супруновка. В их семье росли сын Леонид и дочь Ольга. Когда началась Первая Мировая война, Александра забрали в солдаты. На фронте он попал к немцам в плен. Изменила условия плена одна немецкая женщина, договорившаяся о том, чтобы солдата отпустили помогать ей по хозяйству. Александр был внимателен к себе и умел доставить радость женщине. Жили они к взаимному удовольствию пока в России и Европе не закружили вихри революций. Александр вернулся из Германии к себе домой, и через год от такой радости в семье родилась младшая дочь Мария (Серёгина бабуля Муся).

* * *

В начале тридцатых годов Александр перевёз свою семью в Полтаву и это помогло им пережить Голодомор. Но и в Полтаве, в те времена, Муся своими глазами видела лежащих на улицах людей, умерших от голода.

* * *

Сёстры Оля и Муся были весёлого нрава и строгих правил. Старшая сестра Оля была смуглой и темноволосой, как мама, а младшая – Муся, белокожей и светловолосой, как папа. Они любили песни и танцы. Муся ходила заниматься в танцевальный кружок. Любимым её певцом, уже в послевоенное время, был Николай Сличенко.

Мусе было двадцать лет, когда к ней посватался Никита Демьянович Алёхин. Мужик он был солидный, на восемь лет старше Муси. Работал водителем в военной комендатуре, и Мусю отдали за него замуж.

Первую неделю после свадьбы, боясь оставаться с мужем наедине, Муся убегала на ночь к знакомым. Никита был детдомовский, характером крут, но до насилия в семье не опускался. Впрочем, чему быть, того не миновать, и через год у них родилась дочка Люда (Серёгина мама).

* * *

После рождения дочери, Никита неумышленно сбил на служебном автомобиле пьяного пешехода. Семья погибшего претензий к водителю не имела, так как по их свидетельству, тот был пьян уже не первый год, но суд дал Никите пять лет. В 1940 году Муся с дочкой приехала к мужу на свидание в Удмуртию, а после – развелась. Никита Демьянович тяжело переживал двойную разлуку с дочерью, но ничего изменить не мог. Так и провёл почти всю войну на зоне.

* * *

Во время немецкой оккупации сёстры работали в цеху по разделке кур, и это помогало не голодать. Родни было не мало. Дед Саша и бабушка Поля, Оля с двумя дочками Валей и Людой, которые в отличии от своей мамы были блондинками, и Муся с темноволосой дочкой Людой. Олин муж Георгий погиб на фронте в начале войны.

Как-то возвращаясь вечером домой после работы, сёстры встретили немецкий патруль. Немецкие солдаты схватили Олю, и с криками «Юде! Юде!», собирались увести с собой. Муся с криком «Это моя родная сестра!» крепко вцепилась в Олину руку и не отпускала, пока патруль не ушёл, оставив сестёр в покое.

Старший брат Леонид Евтушенко погиб на фронте где-то в Прибалтике. После войны прабабушка Поля съездила на братскую могилу, где был похоронен её сын.

* * *

После освобождения Полтавы от немцев, домой с фронта вернулся Василий Лычак, кавалер ордена «Красной Звезды» и медали «За отвагу». Он не один раз был на передовой, но после ранения в голову и контузии его комиссовали. Они познакомились с Мусей и поженились.

У Василия было три брата и сестра Шура. Младший, Леонид Лычак, погиб на фронте. Шура уговорила своего брата Василия переехать вместе с женой и её дочкой в Киев, в дом рядом с Лаврой, где тогда жили их родители Куприян и Ульяна. Сама Шура в то время жила в Киеве на улице Никольской (так киевляне продолжали неофициально называть улицу Январского восстания), она же помогла брату оформить заселение в комнату коммунальной квартиры этажом выше родительской. В 1944 году, перед отъездом Мусиной семьи в Киев, была сделана общая фотография на память.

* * *

Переехав в Киев, Василий пошёл работать в Совминовский гараж, который располагался рядом с домом. Он там красил автомобили. Муся пошла работать на перчаточную фабрику, которая была на территории Киево-Печерской Лавры.

Муся считала, что её дочке лучше не видеться с родным отцом и они не встречались. Когда Люда окончила школу, поехала в Полтаву навестить свою бабуню Полю. Никита Демьянович как-то узнал об этом, и они встретились. Встретились два взрослых, незнакомых друг другу человека. Отец пытался наладить отношения с дочерью, хотел подарить ей что-то ценное, но оба были не готовы к этой неожиданной встрече. Никита Демьянович сильно нервничал, а через несколько дней умер. Люда была на его похоронах, а после этого вернулась домой, в Киев.

Серёга появился на свет через пять лет после смерти деда. Дом, в котором жили с 1944 года Муся с дочкой Людой, в три этажа и четыре подъезда, между Церковью Спаса на Берестово и Церковью Всех Святых над Экономическими воротами Лавры, стал Серёге родным на всю жизнь.

Член КПСС.

Серёга не строил долгосрочных планов, но, решив поступать в институт, подумал, что будет глупо, если отсутствие партбилета повлияет на его продвижение по службе. Официально вступление в партию объяснялось желанием строить коммунизм в передовых рядах советской молодёжи. Путь в коммунистическую партию оказался тернистым.

Старшие товарищи Серёгу поддержали. Он получил рекомендации в партию от Стефаныча и ещё от одного ветерана лаборатории. С ветеранами проблем бы не было, но до двадцати семи лет рекомендация комсомольской организации была необходима. К Серёгиному удивлению, на комсомольском собрании, ему в рекомендации было отказано. Мотивировался отказ тем, что Серёга уделяет мало времени соратницам по организации и вообще не занимается комсомольской работой. «Постоянные командировки, подготовка к поступлению в институт, ну какая тут ещё комсомольская работа?» — удивлялся Серёга, но отступать он не привык. Через полгода рекомендацию от комсомольской организации он получил.

* * *

Увидев себя в списке поступивших в институт, Серёга с товарищем решили это отпраздновать. Открытие дверей к высшему образованию отмечалось оригинально и со вкусом – без портвейна, водки и коньяка. Взяли по бутылке белого сухого вина, по шоколадке, и поехали на Гидропарк. Рядом с метро народ радовался жизни потребляя ёршик, водку с пивом в разных пропорциях, в зависимости от благосостояния. Новоиспечённые студенты снисходительно посмотрели на необразованный народ и направились ближе к природе. Найдя пенёчки, приспособленные для сидения, они присели и откупорили бутылки. Успели сделать по глотку, а к ним уже подъехал милицейский «воронок». Выбрасывать бутылки было жаль. Милиционеры, убедившись, что бутылки початы, настойчиво пригласили ребят в авто. Они так и сели в машину друг напротив друга, с бутылкой в одной руке и шоколадкой в другой.

Их привезли к ресторану «Охотник», где размещался пункт милиции. Паспорта у них были с собой, и представители власти настояли на написании объяснительных. «Находясь в лесу, на Гидропарке, выпил сто грамм сухого вина» — написал Серёга. Товарищ тоже что-то написал и их отпустили, но праздничное настроение пропало. Они вышли на свежий воздух, допили из горла всё вино, прислонили пустые бутылки к крыльцу отделения милиции и разъехались по домам.

Коварные милиционеры литературно-бездарно обработали Серёгину объяснительную, и на работу пришло письмо, требующее ответа о принятых мерах. Там было написано: «Распивал спиртные напитки в общественном месте».

Незадолго перед этим, Серёге объявили, что он, как один из лучших представителей рабочего класса, поощряется поездкой в Болгарию, на курорт. Руководство лаборатории и ветераны партии вызвали Серёгу для серьёзного разговора. Он подробно доложил о происшествии. Покряхтев и покачав головами, собравшиеся вынесли решение.

— В партию мы тебя примем, а в Болгарию пустить не можем.

Серёгины намёки на рокировку даже не рассматривались. Одна радость, в Болгарию поехал не кто-нибудь, а друг Витя.

* * *

В день, когда Серёга получил корочки кандидата в члены КПСС, мама сказала:

— Это второй чёрный день в моей жизни. Первым был день смерти твоего отца.

Мама настороженно и враждебно относилась к властям. Она инструктировала Серёгу: «Увидел милиционера – перейди на другую сторону улицы. А то тебе почки отобьют, и ты же будешь виноват».

* * *

Пять лет Серёга старался дисциплинировано не пропускать партсобрания. Страна менялась. За несколько лет Серёга узнал о преступлениях коммунистической партии столько, что и представить себе не мог ранее. Когда информация о деятельности коммунистической партии переполнила чашу его терпения, Серёга пошёл в свой райком партии и оставил там партбилет вместе с заявлением: «В связи с самодискредитацией КПСС, прошу исключить меня из её рядов».

* * *

В августе месяце все каналы телевидения показывали в записи балет «Лебединое озеро». Государственный Комитет по Чрезвычайному Положению (ГКЧП) пытался сохранить распавшийся Советский Союз. Вечером позвонил друг Витя.

— Ну что, Серёга, доигрался? Коммунисты предателей не прощают. Во всех райкомах уже и списки составлены сдавших партбилеты, с адресами и паспортными данными. Бери сухой паёк на неделю, а лучше на месяц, и ховайся к себе в погреб. Воды, так и быть, я тебе принесу. – советовал Витя.

ГКЧП имитировал работу недолго, и ушёл в прошлое, как СССР и бессмысленно-бесславное Серёгино пятилетнее членство в партии.

* * *

Чернобыль.

Серёга уже был членом КПСС и перешёл работать в аппарат управления на должность инженера линейно-кабельного хозяйства. Он научился печатать на машинке «Ятрань», составлять и проверять отчёты, грамотно готовить письма для руководства и с серьёзным видом перекладывать документы с места на место. В общем это оказался самый тоскливый год в его трудовой деятельности. Редкие командировки во время аварий на кабеле воспринимались как счастливый случай, а в конце апреля бахнул Чернобыль.

* * *

Чернобыль, и Припять — современный город атомщиков, находились в Киевской области и коллеги по работе часто после аварии на ЧАЭС ездили туда в командировки. В конце мая, Паша, руководитель группы, в которой раньше работал Серёга, предложил съездить на неделю в Чернобыль, в качестве монтажника. Серёга, как инженер, мог отказаться, но он такой вариант даже не рассматривал. В Чернобыле, ещё до аварии, было построено новое здание узла связи и пришло время переключать абонентов со старого узла. Серёга поехал с Пашей на переключение.

* * *

В группе были связисты со всей Киевской области. Каждому выдали малогабаритные накопительные дозиметры. Работы по переключению связей характерны тем, что если они уже начались, то продолжаются беспрерывно до тех пор, пока не закончатся. Связисты по очереди прерываются на короткий сон или еду. К вечеру первого дня дозиметры у Паши и Серёги зашкалили и из измерительных приборов превратились в сувениры. Переключение продолжалось пять суток. Паша составлял кроссировочные таблицы, а Серёгина работа заключалась в монтаже распределительных рамок в КРОССу нового узла. Переключали только служебных абонентов, так как квартирные считались эвакуированными. Спали там же, а есть ходили в бесплатную столовую.

* * *

Серёга заглянул на старый узел связи. В это же время туда забежал молоденький лейтенант с перепуганными глазами и обратился к связисту, который занимался переключениями.

— У нашего генерала связь пропала! Надо срочно восстановить!

— Плановое переключение, — спокойно ответил связист.

— Но это же генерал! Надо срочно восстанавливать связь!

— Это он для тебя – генерал, а для меня – абонент. Я столовой обещал телефон восстановить, пока не закончу, твой генерал подождёт.

Расстроенный лейтенант убежал.

Серёга никогда, ни до, ни после, не встречал такого скопления генералов одновременно, как тогда, в Чернобыле. Причём, ему не встречалось ни одного старшего офицера без респиратора, и очень редко солдаты с респираторами.

* * *

В Чернобыльский универмаг завезли японские зонтики «Три слона». Все, кто мог оторваться от работы, образовали большую очередь-толпу, и вскоре все разобрали. В Чернобыль тогда часто завозили дефицитные товары.

* * *

Автобус с уставшими связистами выезжал из тридцатикилометровой зоны. Во время дозиметрического контроля все замерли. Если уровень радиации будет выше нормы, автобус отправят на мойку и выезд задержится на несколько часов, до следующего контроля. Бывало и так, но в этот раз повезло и все счастливо выдохнули.

* * *

В тот год Серёгина сестра Аня окончила восемь классов и в сентябре должна была идти в девятый. Лето было тревожное.

Первыми позвонили Серёгиной маме Завен и Ануш из Еревана.

— Люда! Пусть Аня к нам приезжает. Места жить хватит. Русская школа недалеко есть. Пусть у нас живёт, пока у вас всё успокоится.

Потом позвонили Савлат и Рануш из Самарканда.

— Людмила Никитична! Пусть Аня к нам в Самарканд прилетает. Мы ей уже комнату выделили. Вы же знаете, у нас свой дом. Русская школа у нас есть. Будем рады, пока у вас прояснится.

Позвонила и племянница маминого отчима Василия – Таня из Симферополя. В итоге Аня проучилась девятый класс в Симферополе, а десятый – уже в Киеве.

* * *

Каждый год, 26 апреля, связисты-чернобыльцы встречаются в каком-нибудь кафе. Увидеть друг друга, пожать руку, похлопать по плечу и вспомнить былое. Во время первого тоста перечисляют поимённо всех тех коллег, кого уж нет. Каждый год список увеличивается, и чем дальше, тем быстрее. Ушли из жизни и те, кто обычно организовывал эти встречи. Живые свидетели, слава Богу, ещё остались, но как-то так сложилось, что, двадцать шестое апреля, Серёга с Витей впервые отмечали вдвоём.

* * *

Группа ВОЛС.

В чернобыльский год, к концу осени, Серёга перешёл на новую работу. В лаборатории Киевской телефонной сети создавалась новая группа – группа волоконно-оптических линий связи (ВОЛС). По рекомендации ректора института, в котором Серёга учился, его приняли в эту группу инженером.

Ректор, Леонид Михайлович, читал у них курс Технической электродинамики, он первым в Украине защитил докторскую диссертацию по волоконной оптике, а позже, уехал работать в Женеву, да там и осел.

* * *

Руководил группой Миша, молодой толковый инженер, имевший опыт работы с волокном в энергетике. Потом он стал начальником всей лаборатории, а группой стал руководить Андрей, утончённый интеллигент, чуждый лексики линейщиков. Кроме них в группе был Костя, опытный кабельщик-спайщик, а по совместительству, и водитель. В первые полгода, работа была скорее научной, чем производственной. По заданиям Миши, Серёга еженедельно ходил в библиотеку, на площадь Дзержинского, за информацией. Книг по волоконной оптике в то время практически не было, а если и встречались, то только на английском языке. Серёга этим языком не владел ни в школе, ни в техникуме, ни в институте. Пришлось вгрызаться в технический английский.

Миша взял на работу барышню, которая прекрасно знала английский, разбиралась в теоретической физике, но была лишена понятий о трудовой дисциплине. Как-то опоздав на работу, она оправдывалась, искренне убеждённая в уважительности причины:

— Ну как вы не понимаете? Такой мужик попался, оторваться не могла!

Надолго она не задержалась, перейдя на вольные хлеба переводчицы.

* * *

Для группы закупались оптические приборы, выпускаемые в Мытищах, московской области. Рефлектометры – приборы, определявшие расстояние до повреждений и величины локальных потерь на оптических волокнах, в Советском Союзе не выпускались. Из-за эмбарго, наложенного на СССР за ввод войск в Афганистан, купить их за рубежом было очень сложно. В Киеве их не было, а в Москве – были единицы, купленные втридорога через Югославию. Обходились тем, что было. Первые аппараты для сварки оптических волокон были оснащены микроскопами, и Серёге пригодились навыки, приобретённые в кружке микробиологии. Пришли барабаны с оптическим кабелем и началась подготовка к строительству первой волоконно-оптической линии связи на киевской телефонной сети.

* * *

Проектирование и монтаж первой ВОЛС группа проводила самостоятельно, прокладку – с работниками Центрального телефонного узла, а настройку аппаратуры – совместно со специалистами цеха систем передачи. Первая линия строилась между телефонными станциями, располагавшимися на улицах Софиевская и Тургеневская. Руководство сети решило, что линию необходимо ввести в эксплуатацию до конца года. Решения руководства было принято претворять в жизнь. Серёга уехал домой с Софиевской после того, как аппаратура заработала, к десяти вечера, 31 декабря. Двадцатый троллейбус ходил исправно, и Новый Год Серёга успел встретить дома.

14 февраля 1988 года в газете «Правда Украины» была опубликована небольшая заметка: «Разговор по световоду», о первой ВОЛС на киевской телефонной сети. Технический и литературный уровень заметки оставлял желать лучшего, но Серёга купил аж пять экземпляров – на память.

Следующие линии проектировали в проектно-конструкторском отделе, а строили – специалисты строительно-монтажного управления. Группа ВОЛС принимала построенные линии в эксплуатацию и занималась ремонтом, в случае необходимости.

* * *

Серёгу вызвали в Первый отдел. Опаздывать он не любил и пришёл на пятнадцать минут раньше. Серёга читал, что древние мудрецы приравнивали опоздания к воровству, воровству чужого времени. Он постучал в дверь и приоткрыл её.

— Разрешите?

— Вам на сколько назначено? – недружелюбно спросил немолодой мужчина в тёмном костюме, явно отставник из конторы.

— На четырнадцать ноль, ноль.

— А сейчас сколько?

— Тринадцать пятьдесят, — ответил Серёга.

— Вот и зайдёте в четырнадцать ноль, ноль.

«Что за люди, как с ними родственники живут — непонятно», — подумал Серёга. В следующий раз он зашёл в четырнадцать ноль, пять.

Видно было, что мужчина кого-то ждал и злился на опаздывавшего. Немного умерив недружелюбие, он сказал:

— Надо немного подождать.

— Хорошо, — не стал обострять ситуацию Серёга.

Минут через пятнадцать, молодой высокий человек прошёл в кабинет. Скоро пригласили и Серёгу. Хозяин кабинета ушёл, а его место занял пришедший и предложил Серёге сесть, напротив. Представился офицером технического отдела КГБ УССР.

— Интересная у вас работа, перспективная, — сказал страж безопасности.

— Надеюсь, — ответил Серёга.

— Возможны новые открытия, даже в вашей лаборатории.

— У нас лаборатория производственная, а не научная.

— Но ведь могут быть открытия, связанные с технологией монтажа оптических волокон, а это может заинтересовать вероятных противников нашей страны.

— Боюсь, что в вопросах, связанных с технологией монтажа оптических волокон, мы отстали от вероятных противников нашей страны лет на пять, шесть, — ответил Серёга.

— Но ведь всякое может случиться?

— С этим согласен, — честно ответил Серёга.

— Это хорошо, что вы согласны. Так вот, для того, чтобы продолжать работу там, где вы работаете, вы должны стать нашим внештатным сотрудником. Ничего сложного. Вы должны будете поддерживать со мной связь и сообщать, если подробностями вашей работы будут интересоваться малознакомые люди.

Всё это Серёге не нравилось, становиться внештатным сотрудником КГБ он не хотел, но ещё больше он не хотел потерять работу, к которой прикипел, и которая ему очень нравилась. Подумав, что технический отдел, это всё-таки не политический, он написал заявление под диктовку офицера и подписался.

Он вроде бы не сделал ничего постыдного, но на душе было скверно. Больше всего цеплял псевдоним, придуманный ему кегебистом, по имени отца – «Володя». Казалось, что он и сам замарался, и отца зацепил.

* * *

Серёге предложили читать лекции по волоконной оптике на курсах повышения квалификации. Слушатели были намного старше Серёги, и он, для солидности и экономии времени на бритьё, отпустил небольшую бороду. Было непривычно, но приятно, когда опытные связисты, без тени иронии, называли его «Учитель».

Миша оформил руководство двумя дипломниками института связи, но времени у него на них не хватало, и он передал их Серёге. Тот сам учился на пятом курсе, но справился. С тех пор он каждый год брал двух дипломников, но через год после получения своего диплома, оформлял их уже на себя.

* * *

Страна менялась. Разрешили частное предпринимательство. Миша создал своё предприятие и уволился. К нему перешёл и Андрей, переписав материальные ценности на Серёгу, с его согласия, разумеется. Вскоре пригласили к себе на работу и Серёгу. В лаборатории, поняв, что и он может уволиться, стали уговаривать остаться, пообещав повышение по должности и зарплате. Он задумался. Новое руководство лаборатории, желая сделать предложение таким, от которого нельзя будет отказаться, предупредило Серёгу, что, если он уволиться, на него подадут в суд за те материальные ценности, что на нём числятся, но за пару лет ушли в небытие. В общем, «оставайся мальчик с нами, будешь нашим …» специалистом.

«Посадите? Ну нет, ребята! Раз пошёл такой разговор, я точно не буду с вами работать», — сказал Серёга, и уволился.

* * *

Вольные хлеба.

Научно – технический центр волоконной оптики и электронной техники проработал пару лет. Предполагалось разработать и наладить производство волоконно-оптических систем передачи. Волоконную оптику курировал Миша, а электронную технику – Женя, кандидат наук, работавший в политехе. Серёга участвовал в двух серьёзных работах: монтаже оптической линии в Черниговской области, между Бобровицей и Новой Басанью, а также в монтаже двух первых оптических линий на Ташкентской городской телефонной сети.

* * *

Андрей с Серёгой приехали в Бобровицу и отправились в гостиницу. На рецепции раздался телефонный звонок необычного тембра. Дежурная достала из ящика стола ключ, подошла к сейфу, открыла его и достала звонящий телефонный аппарат. Переговорив, она спрятала телефон обратно в сейф и закрыла на ключ, придавив шнур дверцей. Андрей с Серёгой удивлённо переглянулись. После им объяснили, что телефон закрывают для того, чтобы никто не смог позвонить по междугородке, если дежурная отвлечётся.

Обедали они в ресторане, который походил на большую столовую. Обычно, кроме них, днём, посетителей не было. Серёга вспомнил опыт старших товарищей из областного управления связи, и написал в книгу жалоб и предложений благодарственный отзыв о вкусной пище и качественном обслуживание. В ресторане их всегда встречали радушно.

* * *

Андрей при помощи измерительного прибора контролировал качество монтажа, а Серёга с Костей ездили на микроавтобусе по полям и монтировали соединительные муфты. Один раз они крепко застряли в поле. Вдалеке был виден тракторный стан и Серёга пошёл за помощью. Он нашёл тракториста, объяснил в чём дело и подумал, что зря пришёл. Тракторист уже пообедал. Он встал с большим трудом и пошёл к трактору по немыслимой траектории. С большим трудом ему удалось забраться на сидение. Потом случилось чудо. Трактор ровненько подъехал к микроавтобусу, вытащил его при помощи троса, подготовленного Костей, и так же ровненько доехал обратно.

— Волшебник, — подумал Серёга.

— Придурки, — подумал тракторист.

* * *

На линейном участке в Новой Басани, куда Серёга заходил отмечать командировочные, было два служебных телефонных аппарата и один микрофонный капсюль. Если звонил телефон, в котором не было микрофона, дежурный ловко раскручивал обе трубки, и переставлял микрофон. Операция была доведена до автоматизма, но Серёга каждый раз удивлялся.

* * *

Линия была смонтирована качественно, но аппаратура, разработанная специалистами из политехнического института, работала нестабильно, что не мешало главному разработчику, мужчине наполеоновского типа, смотреть на всех сверху вниз. Серёгу гоняли в Черниговскую область убеждаться, что с линией всё в порядке, а проблемы связаны с аппаратурой, пока он с Мишей и Костей не улетел в Ташкент.

* * *

В Ташкенте было лето, около сорока пяти градусов тепла. Микроавтобус, в котором монтировали муфты оптического кабеля, раскалялся до невозможности, несмотря на открытые окна и двери. В колодцах кабельной канализации бегали тараканы, величиной с указательный палец, но они не кусались, а работа есть работа. Миша арендовал в Москве рефлектометр и монтаж проходил не на авось, а на высоком уровне. По проекту на Ташкентской сети использовалась та же заводская аппаратура, что и на Киевской – «Соната», а оптический кабель был производства Ташкентского кабельного завода.

Когда приближалось время обеда, местный водитель микроавтобуса, в котором работали Костя с Серёгой, говорил:

— Говорите, что будем кушать, я буду знать, куда ехать. Если кушать плов, то это одно место, если лагман, то это другое место, а если захотите кушать шашлык, то это совсем третье место. Надо знать, что хотеть.

* * *

В Ташкенте поражали автомобилисты, не обращающие внимания на светофоры, чья крутизна определялась громкостью и заковыристостью сигнала. Пешеходы тоже были вынуждены смотреть не на светофоры, а по сторонам, чтобы рассчитывать скорость движения при пересечении дорог.

Удивляло Серёгу большое количество продавцов домашних тандырных лепёшек, бегающих с небольшими тележками по улицам. Лепёшки были всегда свежими и в магазинах хлеб практически никто не покупал.

Необычным для Серёги было то, что все продавцы в магазинах и на базарах были исключительно мужчинами, даже в галантерейках.

В хозяйственном магазине Серёгу умиляла местная реклама комплекта кастрюль.

Продаём набор:

Каструл;

Каструла;

Каструлка;

Каструлчик.

* * *

Алайский рынок хранил ауру восточного базара. Поражали пряности, которых в Киеве тогда ещё не было. Больше сотни, в специальных ячейках, как отдельно, так и во всевозможных смесях, для приготовления различных блюд, дразнили палитрой красок и ароматов.

Впечатляли десятки продавцов дынь, каждый со своей огромной пирамидой из вытянутых, жёлто-золотистых красавиц. А запах? Нет слов.

— Сколько стоит эта дыня? – спросил Серёга.

— Один рубл.

— А эта? – ему показалось, что он нашёл дыню побольше.

— Ты что, не понимаешь? Один дыня – один рубл.

Серёга зашёл в крытое здание рынка. Покупателей, как и продавцов, здесь было меньше. На втором этаже несколько человек торговало салом и зельцем. «Нашого цвіту – по всьому світу», подумал Серёга. Он купил небольшой кусок зельца, который оказался очень вкусным и очень дорогим. Ужин в тот день был узбекско — украинским. Свежая лепёшка, зельц и дыня.

* * *

В Ташкенте Серёга привык пить чай без сахара. А как иначе? Если ты в кафе заказывал чай, то в заварной чайничек бросали щепотку чая, заливали кипятком и подавали вместе с пиалушкой. Какой такой сахар?

Кофе встречался редко. Когда Серёга увидел в магазине кофе машину, то сразу занял очередь. Когда подошёл его черёд он заказал двойной кофе.

— Как это? — спросила продавщица.

— Кофе две порции, а воды – одна. Я заплачу как за два.

— Я так не смогу, — сказала продавщица.

— Как не сможете? – удивился Серёга, — двойная порция кофе в одну чашку.

Тут не выдержала вся очередь.

— Молодой человек, не тяните время! Вы что, не понимаете, две порции в одну чашку не поместятся, разольются.

— Давайте как можете, — махнул рукой, смирившись, Серёга.

* * *

Знакомясь с городом, Серёга забрёл в старый квартал. Вдоль пыльной дороги протекал узкий ручеёк с мутной водой, в которой плескалось несколько ребятишек. Справа и слева, серые стены в два человеческих роста. Прямо лабиринт какой-то. Серёга поёжился. Вдруг впереди, в стене, открылась калитка, и ненадолго оставалась открытой, пока мужчина с кем-то прощался. Серёга как будто заглянул в сказку. Большой двор, покрытый салатовой травой и засаженный невысокими фруктовыми деревьями, а по центру – овальный бассейн с голубой чистой водой. Серёга так впечатлился, что сам не заметил, как вышел к городскому транспорту.

* * *

Работая в Ташкенте, Серёга на выходные успел смотаться в Самарканд. Когда он учился в техникуме, мама сдавала комнату трём узбекам, проходившим практику в Киевском инженерно-строительном институте. Один из них, Савлат, был из Самарканда, к нему Серёга и поехал. Встретили его радушно, провели экскурсию по городу, показали могилу Тимура и обсерваторию Улугбека, о которых он читал в детстве. Время пролетело быстро. Серёга привёз Савлату то, чего тогда не было в магазинах Ташкента и Самарканда – твёрдый и колбасный сыры.

Когда ребята, после окончания практики, улетели из Киева домой, в Узбекистан, пришёл счёт на семь или восемь рублей за междугородные телефонные переговоры. Для Серёгиной мамы это были деньги, и она написала ребятам письмо. Когда один из них, Нормурод, летел в командировку в Москву, двое остальных его инструктировали:

— Будешь в Москве, забеги к Людмиле Никитичне, там недалеко, отдай десятку.

* * *

Миша, через несколько лет побывавший в Ташкенте, рассказывал, что линии, смонтированные Костей и Серёгой, работают без проблем. Когда на работе начались заморочки, Миша предложил Серёге возглавить хозрасчётное отделение по переподготовке специалистов при политехникуме связи. Организатор и руководитель этого отделения, Мишин знакомый, отбывал на постоянное место жительства в тёплые края. Серёга согласился.

* * *

Отделение готовило связистов к работе в новых на то время направлениях: эксплуатация электронных станций, строительство и эксплуатация волоконно-оптических линий связи, работа с компьютерной техникой. Кроме Серёги в отделении работала милая девушка, добросовестно исполнявшая обязанности секретарши и методистки, руководитель техникумовской лаборатории волоконной оптики и инженер, считавший переформатирование дискет высокоинтеллектуальной работой. Бухгалтерию вела бухгалтер техникума, и с этим проблем не было.

Фишкой было совмещение теории от опытных преподавателей с практикой от лучших специалистов Киевской телефонной сети. Ребят не обрадовало, что ими пришёл руководить человек со стороны, но тут уж что уж.

* * *

Серёге запомнилось празднование Нового Года коллективом техникума. Со времени его учёбы прошло десять лет, и он уже был начальником отделения, и всё же, в начале, он чувствовал себя студентом среди преподавателей, которых хорошо помнил. Чуть позже они воспринимались уже как коллеги, а к разгару праздника, все, мужчины и женщины, стали сотоварищами по работе. А в политехникуме связи умели и работать, и отдыхать.

* * *

Были наборы в группы – была зарплата. Союз разваливался и старые связи начали трещать. Вводились купоны, началась инфляция. Возникли проблемы с набором слушателей. У Серёги было два предложения: перейти в штат техникума преподавателем или вернуться в группу ВОЛС на Киевскую телефонную сеть. Серёге ещё не было и тридцати, и он решил, что только лишь передавать опыт студентам ещё рано. И он сам пошёл набираться нового опыта.

* * *

Возвращение.

Серёга вернулся на Киевскую телефонную сеть в группу волоконно-оптических линий связи (ВОЛС). Вначале инженером, а вскоре – руководителем группы. Он старался чтобы в группе ребятам работалось интересно и весело, как ему на первой работе. Они регулярно выезжали в лес, на пикники, но на первом месте была работа.

Никого не интересуют ваш опыт и знания, если вы не способны в кратчайшие сроки устранить аварийное повреждение. Серёга стремился к полной взаимозаменяемости и отработанным до автоматизма действиям бригады при устранении аварий. За долгие годы не было ни единого случая, когда не была бы выполнена в срок поставленная задача. Повреждений хватало. Строители, грызуны, дурашливые поджигатели и неквалифицированные искатели меди приучили группу постоянно быть в готовности к работе. Запомнилось, что аварии чаще всего происходили по пятницам.

Количество оптических кабелей на сети росло очень быстро. Менялась и группа. Набравшись опыта, ребята переходили на серьёзные должности в другие организации, а на их место приходили новые.

* * *

Бессменным заместителем у Серёги был Вадя, крупногабаритный мужчинка, рождённый для работы с техникой. Он разговаривал со сварочными аппаратами и измерительными приборами, любовно их поглаживая, и они отвечали ему взаимностью, никогда не отказывая в работе. Решения сложных технических задач приходило к нему во сне.

Как-то большой Вадя застрял в колодце кабельной канализации малого типа. Проходящие по улице Жилянской люди, удивлённо оглядывались на говорящую голову, торчащую над асфальтом.

— Ой-ой-ой! Я застрял! Помогите!

Ребята из группы не могли удержаться от смеха, но Вадя был опытным связистом и выбрался самостоятельно, умудрившись предварительно присесть, вытянув руки вверх. Жаль, тогда не было навороченных телефонов, и фото на память не осталось.

Взаимная неприязнь двух родных для него людей, мамы и жены, разрывала Вадькино сердце. Рану он заливал алкоголем, и это подрывало его здоровье, впрочем, без ущерба для работы. Когда Серёга перешёл на повышение, Вадик стал руководителем группы.

* * *

Лаборатория Киевской телефонной сети имела славную историю и дружный коллектив. Серёга узнал, что схема работы двух телефонов по одной линии (блокиратор), внедрённая по всему Советскому Союзу, была разработана именно в этой лаборатории. Праздники отмечали вместе, весело, но без ущерба для здоровья. Как-то во время праздника Серёга организовал по старой памяти перетягивание каната в длинном коридоре лаборатории. Вместо каната использовали двадцатипарный телефонный кабель. Желающих хватало, и кабель порвали так и не выявив победителей.

Парторгом лаборатории была руководитель группы трафика. Женщина, квалифицированная в работе и наивная в жизни. Увидев, как молодой инженер показывает товарищу по работе поднятый вверх средний палец руки, она поинтересовалась, что это значит.

— Антонина Яковлевна, это молодёжное приветствие, — ответил, смутившись, Виталик.

Через некоторое время она встретила его, в компании друзей.

— Виталик! – громко позвала она, и когда вся компания к ней обернулась, молодёжно его поприветствовала.

* * *

Строители знали, что при приёмке кабелей в эксплуатацию, Серёга мзду не берёт, а дотошно проверяет качество монтажа. Киевской сети повезло, потому что за первые десять лет, большинство оптических кабелей, хотя, к сожалению, и не все, были смонтированы профессионалами, любившими и знавшими свою работу. В дальнейшем количество бригад, монтировавших оптический кабель, значительно увеличилось, а качество монтажа оставляло желать лучшего.

— Учеников хватает, — говорил опытный специалист Виктор Васильевич, — но они почему-то и до уровня «студента» не дорастают.

* * *

Толковых нормативных документов по строительству и эксплуатации ВОЛС не было. Если вы не желаете пользоваться переводами устаревших российских инструкций – надо писать самому. Серёга согласился работать по совместительству в Научно-инженерном центре при институте связи. Руководил центром человек, представлявший Украину в Международном консультативном комитете, и имевший ответы на все вопросы, касавшиеся волоконной оптики и линейно-кабельной связи. На вопросы по строительству и эксплуатации ВОЛС, у Серёги самого было ответов больше, чем вопросов у кого-бы то ни было, но в том, что касалось теоретического и практического развития волоконной оптики, ему до Виктора Борисовича было далеко.

Совместно с друзьями практиками Серёга подготовил несколько нормативных документов по строительству и эксплуатации ВОЛС, необходимых для работы. Они были утверждены Министерством связи, так что совместная работа была взаимополезна.

* * *

Серёга привык оценивать работу по качеству и объёму. Новое руководство лаборатории поставило на первое место соблюдение трудовой дисциплины. Стало не комфортно, а на работу надо ходить с такой же радостью, что и домой. Серёге удалось согласовать с руководством Центра выделение группы из состава лаборатории в самостоятельное структурное подразделение. Теперь это была не группа, а участок ВОЛС.

— Дослужился до участкового, — шутил Серёга.

* * *

Техника никогда не стоит на месте. С годами рос объём оптической сети, менялось её качество и соответственно рос опыт тех, кто её эксплуатировал. Для того, чтобы поделиться опытом, Серёга написал и опубликовал в киевских и московском журналах ряд статей для специалистов по волоконной оптике. После, писал уже для души: «Законы Мерфи для волоконной оптики», «Кодекс самурая или градиент инженера», «Волоконная оптика в свете тайн еврейских мудрецов». Статья о законах Мерфи заканчивалась так:

Теорема Гинзберга.

1. Победа невозможна.
2. Ничья невозможна.
3. Даже выход из игры невозможен.
4. Работа сети ВОЛС без неисправностей невозможна.

(Неисправность – повреждение без перерыва связи).

1. Работа сети ВОЛС без отказов невозможна.

(Отказ – повреждение с перерывом связи).

1. Будущее без сетей ВОЛС невозможно.

 

* * *

Путешествия.

Двадцать первый век наступил как-то обыденно, хотя Серёга помнил, как в школьные годы они с друзьями мечтали встретить третье тысячелетие бурно и необычно. Новое время дало возможность познакомиться поближе с Европой. Серёга был не прочь знакомиться и со всем миром, но это требовало иного уровня обеспеченности. Впрочем, иногда удавалось улетать и за пределы Европы.

Самое большое впечатление на Серёгу произвёл Иерусалим, старый Иерусалим. Экскурсия по старому Городу была групповая, чего Серёга не любил, но выбора не было. Сопровождавшие шли впереди и сзади группы, чтобы никто не потерялся, ни по своей, ни по чужой воле. Несмотря на это, было ощущение путешествия во времени.

Запомнились сотни крестиков и крестов, нацарапанных на стене подвала Храма Гроба Господня. Это были автографы малограмотных крестоносцев, взявших Иерусалим в 1099 году. Чем выше звание, тем больше крест. Вспомнились надписи на развалинах Рейхстага.

* * *

Вена Серёге показалась плоской и чопорной, но его знакомили с этим городом лишь один день и исключительно с фасадной стороны. Возможно, если бы было больше времени и денег, чтобы углубиться в вечернюю Вену с иной стороны, впечатление было бы иным.

Будапешт был очень красив и напоминал родной Киев. Осматривая этот город на ночной экскурсии с верхней смотровой площадки, он понял, чем отличается столица небольшого независимого государства от столицы, бывшей триста лет московской провинцией, в изначальном значении этого слова. Слово провинция пришло к нам из Древнего Рима и означало завоёванную территорию.

* * *

Один год запомнился тем, что Серёга трижды любовался распускающейся сиренью. В апреле он посетил Прагу. Старая Прага, с остроконечными черепичными терракотовыми крышами казалась сказочным городом. По древним улочкам и Карлову мосту можно было бы гулять бесконечно долго. Группу повели в пражскую ресторацию, и Серёга попробовал местное пиво. После Армии он начал набирать вес и пиво пить перестал. Но не пить пиво в Праге, это гневить Бога, отвергая его дары. Это всё равно, что отказываться от красной рыбы на базаре норвежского Бергена или от пирожного паштейш с кофе в древнейшей кофейне португальской Коимбры. В общем Серёга решил, что пить пиво лишь в Праге, это не грех, а дань уважения Всевышнему.

В мае Серёга любовался расцветающей сиренью в своём дворе, а в июне удалось на две недели съездить в Скандинавию. В Стокгольме Серёга в третий раз в том году встретил расцветающую сирень. Ну не чудо ли?

Стокгольм оказался единственным, кроме Киева, городом, в котором Серёга добровольно согласился бы пожить подольше. Больше всего поразил музей «Васа». В 1628 году, в первом же плавании, затонул шведский флагманский корабль «Васа», а в 1961 его подняли на поверхность. Он прекрасно сохранился, около 70 метров в длину и более 10 в ширину. Его установили, а вокруг него построили музей. С разных этажей музея можно разглядывать разные палубы. Отдельно экспонируются личные вещи матросов и офицеров. К его удивлению, Стокгольм показался Серёге родным городом.

Осло, один из самых дорогих городов Европы, не впечатлил. Понравился только музей викингов, к которым Серёга был не равнодушен. Норвегия покорила своими фиордами, с множеством водопадов и скалами, заставлявшими мечтать о крыльях, чтобы получше их разглядеть.

Копенгаген со своими каналами, велосипедами, катерами и счастливыми жителями походил на Амстердам. Эти города были созданы для весёлой и счастливой жизни.

* * *

В Амстердам Серёга съездил вместе с дочерью. Они попали на празднование дня королевы. Гулять так гулять, и Серёга купил себе оранжевый парик, в котором и ходил по кварталу «Красных фонарей». В центре города были установлены различные аттракционы, и они прокатились на чёртовом колесе. Удивили открытые уличные туалеты, исключительно для мужиков, в виде пластиковых пирамид, куда регулярно выливалось выпитое пиво.

Двое полицейских старательно внушали какому-то мужику, что он ещё в состоянии сам дойти домой, но он им не верил, прося, чтобы они его куда-нибудь отнесли или оставили полежать. Гремела музыка и город отмечал день королевы. Серёга с дочерью так запраздновались, что даже забыли купить для дегустации веселящие кексики, хотя и собирались.

Незабываемым стало посещение парка тюльпанов Кейкенхоф. Сам парк, десяток больших павильонов с различными цветами и огромные поля разноцветных тюльпанов остались в памяти и на фотографиях.

* * *

Серёга с детства мечтал дотронуться до Колизея своими руками. Пришло время увидеть Рим и успокоиться. Рим оказался обширен и многолик. Античный Рим императоров, средневековый папский Рим и Рим времён Виктора Эммануэля переходили один в другой, не теряя свой неповторимый колорит.

Серёга посетил с экскурсией Ватикан и вспомнил эффект Эрмитажа. Количество шедевров было много больше, чем могла принять душа за один день.

Погуляв с экскурсией по Колизею, Серёга ощутил чувство глубокого удовлетворения. Он знал, что для того, чтобы по-настоящему познакомиться с новым городом, надо в нём потеряться или заблудиться, кому как нравиться, исходить его пешком, а после, найтись. Ему захотелось по-настоящему узнать Рим.

Походив несколько часов по городу, он решил, что без метро ему не обойтись, и спросил у мужчины, где ближайшее метро. Тот, активно жестикулируя, и беспрерывно что-то объясняя на итальянском языке, показал дорогу: прямо, направо, и потом налево. Серёга шёл так, как показали, любуясь городом. Метро не было. Тогда он, улыбнувшись и приложив руки к сердцу, спросил у приятной взрослой женщины, где ближайшая станция метро. Она улыбнулась ему в ответ и плавным движением руки направила его на перпендикулярно идущую улицу. Он поблагодарил и пошёл туда, куда показали, высматривая букву «М». Начинало темнеть, метро видно не было, и он решил испробовать третий вариант. Подойдя к молодой паре, он сказал, что ему необходима ближайшая станция метро. Парень с девушкой посмотрели друг на друга, улыбнулись, и показали то же направление, в котором он и шёл.

Через некоторое время, не найдя метро, Серёга вспомнил, как жена ему рассказывала про сотрудницу, потерявшуюся в Лондоне, во время командировки. Увидев полицейского, узнаваемого по шлему, она его окликнула:

— Хэлп ми!

Он подошёл к ней, учтиво наклонив голову.

— Ду ю спик инглиш? – спросила она.

Полицейский, удивлённо приподняв брови, ответил:

— Йес, мэм.

На этом её словарный запас английского закончился, и она пошла по второму кругу.

— Хэлп ми! Я потерялась.

«Надо всегда иметь с собой визитную карточку отеля, где ты остановился», — сказал тогда Серёга.

Ночной Рим освещали неоновые огни, и увидев стоянку такси, Серёга решил прекратить эксперимент. Он сел в машину, показал водителю визитку своей гостиницы, и, отдав двадцать евро, через пятнадцать минут был уже в своём номере.

«Да, это тебе не Березняки», — подумал он засыпая.

* * *

Василий Семёнович Лисовой.

В лето тысяча девятисот шестьдесят первое от рождества Христова, первое лето в жизни Серёги, его повезли в село Безрадычи к прадеду Моисею и прабабушке Варе. Мама уложила Серёгу в коляску и пощла с ним прогуляться по лесу. Их сопровождал папин друг Вася, который был родом из этого села. Они были одногодками с папой, но Вася приходился ему дядей. Пока шли по лесной тропинке, каждый думал о том, что его волновало больше всего, о справедливости.

Вася, с болью в сердце говорил о том, что сельские жители, которым было отказано в праве на паспорт, живут словно рабы советского государства. Сокрушался, что украинский язык низведён до языка малограмотного села, и ему отказано в праве равного с другими европейскими языками. В то время он надеялся, что власть может это изменить.

Мама думала, что жизнь с мужем и ребёнком в маленькой комнатке коммунальной квартиры, где одна из многочисленных соседок психически ненормальная, ещё не рабство, но что-то угнетающее в этом есть. Кроме этого её постоянно мучил один и тот же вопрос: Почему так быстро уходят деньги и как с этим бороться?

Серёга радовался миру: лесному воздуху, деревьям, птичьим голосам, вздрагиванию коляски на сосновых корнях, но не мог понять, зачем мама спеленала ему руки, несправедливо ограничив его свободу?

* * *

Когда Серёга учился в школе, из обрывков разговоров он знал, что двоюродный брат бабушки Дуси, с которым когда-то дружил его папа, сидит где-то в лагере по политической статье. При Серёге избегали обсуждать эту тему. Всё же он слышал, как дядя Вася, бабушкин брат, лётчик, называл своего тёзку и двоюродного брата националистом, и звучало это у него неодобрительно.

— Советская власть его вырастила, дала образование, а он ещё и недоволен, — говорил аполитичный деда Лёня. Серёге казалось, что если бы был жив его папа, то он бы с ними не согласился.

* * *

После Оранжевого Майдана Серёгу пробило на написание автобиографического рассказа «Киевские параллели». До этого он писал лишь технические статьи и, иногда, стихи. В рассказе упоминался Василий Семёнович Лисовой, и Серёга решил, что должен с ним переговорить.

Они созвонились и встретились в институте Философии имени Г.С. Сковороды, на улице Трёхсвятительской, где в то время работал Василий Семёнович. Серёга передал рассказ, а Василий Семёнович подарил свою книгу, распечатки воспоминаний, которые готовились к печати, и копию своего письма в ЦК КПСС, которое привело его на одиннадцать лет в лагеря.

После того, как Серёга в тринадцать лет остался без отца, он уже не встречал людей, которые могли существенно изменить его точку зрения. И всё-таки мнение Василия Семёновича имело для него значение. Он поделился с ним своими сомнениями, стоит ли переводить рассказ на украинский язык. Серёга считал, что если описываешь русскоязычную среду своего детства и юности, то и писать следует на русском языке, но сомнения оставались. Василий Семёнович, ознакомившись с рассказом, порекомендовал не переводить его на украинский язык, чем немного удивил.

При этом он рассказал, как в шестидесятых годах осознанно перешёл в общении исключительно на украинский язык, а для работы пользовался русским, немецким и английским языками. В 1971 году он защитил диссертацию на тему: «Логіко-філософське дослідження побутової мови».

В 2005 году Александр Анисимов, автор замечательной книги «Скорбное бесчувствие», опубликовал в двух номерах газеты «Киевский телеграф» Серёгин рассказ. Рассказ «Киевские параллели» был напечатан в сокращённом варианте и та часть, где говорилось о В.С. Лисовом в него, к сожалению, не вошла. Также, как и части о В.П. Некрасове и Гелии Снегирёве. Это сделало название рассказа не вполне логичным, так как из него ушли люди, с которыми Серёга гулял по Киеву параллельными дорогами, не пересекаясь. Киев тесен. Оказалось, что Александр Анисимов — одноклассник Серёгиного одногрупника по Политехникуму связи, который был соседом по коммуналке Гелия Снегирёва, упоминавшегося в рассказе «Киевские параллели».

* * *

ВІДКРИТИЙ ЛИСТ ДО ЧЛЕНІВ ЦК КПРС І ЦК КП УКРАЇНИ

(Уривок)

Починаючи з середини січня 1972 р. протягом деякого часу органами Комітету державної безпеки при Раді міністрів УРСР серед української інтелігенції проведено обшуки і арешти. Арештовані: І.М.Дзюба – літературний критик, громадський діяч; І.О.Світличний – літературний критик, перекладач; Н.О.Світлична – філолог, працювала в бібліотеці; Є.О.Сверстюк – літературний критик, публіцист; В.С.Стус – поет, літературний критик; В.М.Чорновіл – журналіст, літературознавець; М.Г.Осадчий – поет, журналіст; Л.І.Плющ – математик, громадський діяч; З.П.Антонюк – інженер; Л.В.Селезненко – хімік, кандидат наук; С.С.Шабатура – художниця; І.О.Стасів-Калинець – філолог, поетеса; М.Г.Плахотнюк – лікар; М.Холодний – поет; Б.Ковгар – працівник Музею народної архітектури та побуту УРСР; І.А.Гель – виключений із університету в зв’язку з арештом і ув’язненням 1965 р.; В.О.Романюк – священик та ін. Широке коло людей обшукано і допитано органами КДБ.

Звертаючись з цим листом до ЦК КПРС і ЦК КП України, виходжу з передумови, що якраз ці партійні органи, і насамперед Політбюро ЦК КПРС та Генеральний секретар, несуть основну відповідальність за збереження соціалістичної законності і послідовне проведення принципів інтернаціоналізму.

Зважаючи на умови, в яких подається цей лист, мені важко вірити в конструктивну реакцію на нього. Хоч я не виступаю ні в ролі відповідального, ні в ролі свідка, ні в ролі якимось чином причетного до тієї справи, що нині іменується «справою Добоша», після подання цього листа я безперечно опинюся в числі «ворогів». Мабуть, це й правильно, бо Добоша звільнено, а «справа Добоша» — це вже просто справа, обернена проти живого українського народу і живої української культури. Така «справа» дійсно об’єднує усіх заарештованих. Але я вважаю себе теж причетним до такої справи – ось чому прошу мене також заарештувати і судити.

Член КПРС, кандидат філософських наук, науковий співробітник

Інституту філософії АН УРСР В.С.Лісовий.

* * *

Серёга не один раз встречался с Василием Семёновичем, но стеснялся приходить без повода. Как-то раз он принёс георгиевский крест прадеда Моисея, который приходился Василию Семёновичу родным дядей и старые фотографии общей родни. Василий Семёнович всё перефотографировал и рассказал о своём печальном увлечении. Он собирал старые фотографии односельчан до и после Голодомора. По этим фотографиям ему было очевидно, что у людей вытравливалось чувство собственного достоинства.

* * *

В 2008 году Серёга издал сборник своих стихов и понёс его на суд В.С. Лисовому. Тот вполне благосклонно воспринял Серёгины стихи и отметил в них стремление к логике, а не к раскрытию чувств. Сошлись на том, что стихи надо писать, если не можешь не писать, и на том языке, на котором подскажет душа.

* * *

Уход Василия Семёновича в лучший мир Серёга воспринял как потерю для всей Украины. Во всяком случае для той её части, которая стремится к возрождению самобытной Украины, которую за сотни лет не смогла растворить в себе Российская империя. Один из Серёгиных друзей, отличающийся умом и знаниями, считает эту нерастворимость Украины одной из главных причин развала СССР.

Василий Семёнович запомнился Серёге как человек мягкий и деликатный в общении, но в то же время, как человек со стальной волей, когда дело идёт о принципах и жизненной позиции. Человеком, остававшимся бескорыстным всю свою жизнь.

* * *

Когда вышла в свет книга воспоминаний и поэзий Василия Семёновича, Серёга понял, что не знал о нём до этого практически ничего. Переданные ему ранее распечатанные листы воспоминаний были лишь малой частью. Одиннадцать лет мордовских и пермских лагерей, дружба с Вячеславом Черноволом, Василием Стусом (их койки в лагере стояли рядом, разделённые лишь квадратной опорой потолка) и многими другими, а также работа КГБ и много того, после чего перестаёшь быть лояльным к советской власти, да и к власти вообще. Но об этом лучше писать тем, кто там был.

* * *

«Влада вела безперервну війну з тією Україною, яка, всупереч атеїстичній пропаганді, зберігала ікони в хатах, вишиванки в своїх скринях і портрети Шевченка на стінах своїх хат. Це вона була основою національного руху у 1917-1920 роках, вона вчинила опір колективізації, вона була об’єктом помсти – за те, що вперто існує. За те, що не приймає запропонованого замінника, офіційної України, одне із призначень якого щоб українська Україна зникла. Потім я став свідком того, як цієї України ставало все менше, як сільські діти, спокушені легшим міським життям, забували її історію, її легенди, міти, звичаї і мову. Звичайно, їм допомагали забувати. Дуже впливові сили допомагають це робити і сьогодні, оновлюючи технології та ідеології. І сьогодні кожен думаючий українець стоїть перед вибором бути Україні чи ні.»

Василь Лісовий. «Спогади».

* * *

Доця.

Лето 1991 года было жарким для Украины, Киева и для Серёги, женившегося в июле. Поехал он как-то с женой на Республиканский стадион покупать себе плавки. Да, стадион в то время был по совместительству и базаром. Жена Ксюша увидела на базаре щенка колли, и о плавках пришлось пока забыть. Никакие винтажные плавки на нашем базаре не могли сравниться по цене со щенком, в чьей родословной были чемпионы Финляндии, Норвегии и Украины. Пришлось одалживать деньги у друзей и вечером ехать на Троещину за новым другом.

— Что это вы удумали? Молодой семье надо детей заводить, а не собак, — возмущались обе бабушки, но Арчи, так назвали собакина, уже стал членом семьи.

* * *

Беременность проходила тяжело и Ксюше пришлось лежать на сохранении. Роды были сложными, но ребёнок оказался здоровым, с чёрным ирокезом на голове. Девочка родилась в июле. Серёга решил, что это знак, и имя выбрала судьба. У молодой мамы на споры сил не было, и она только кивала головой с третьего этажа.

* * *

ПАЛАТА № 10.

Ксюшенька, любимая, привет!

Так как ты не возражала, то я уже привыкаю, что у нас дочечка Юлечка. Я её уже люблю, хотя и не так, как тебя. Вчера ты выглядела неважно, и я за тебя боюсь. Яся сегодня обещала привезти тебе молокоотсос. Нельзя сказать, чтоб я дома что-то много сделал, но времени у меня свободного нет, что планировали – сделаю. Маме моей внучка очень понравилась, хотя я лично кроме волос ничего не разглядел. Но надеюсь скоро вы будете дома. Очень я по тебе скучаю, и уже, как ни странно, по дочке. Привет тебе от всех, всех, всех.

Целую!!! 21.07.94. Подпись.

* * *

Как оказалось, во время родов маме занесли инфекцию и кормить дочь своим молоком запретили. Ребёнок стал терять в весе, и Ксюша решила, что, пока не поздно, Юлю надо отдавать домой. Серёга к этому был не вполне готов, но выбора не было. Ксюшу не выписывали ещё месяц, а Серёга, взяв отпуск, старался быть и папой, и мамой. Ксюшина подруга Яся, чья дочь родилась в один день с Юлей, но на три года раньше, приходила помогать с купаниями. Серёгина мама приезжала стирать пелёнки (памперсов ещё не было), а Ксюшина мама доставала детское питание (Тутелли). Арчи встретил Юлю настороженно, но доброжелательно. Когда Юля начинала повышать голос, он добросовестно сигнализировал об этом Серёге.

— Ты корми своего ребёнка, а я буду кормить своего, — сказала Серёгина мама, приехав после того, как Юлю привезли из роддома.

Детская кровать стояла в одной комнате, а Серёга спал в другой. Первые пять дней он мужественно выдерживал крики и плач дочки, требующей убаюкивания перед сном. Когда дочь поняла, что перед сном папа поёт колыбельную, уходит и не возвращается, она стала спокойно засыпать сама.

Состояние Ксюши было тяжёлым. Благодаря давлению на врачей её старшей сестры Тани, нашлись нужные лекарства, и через месяц она была дома. Серёга в первый день возвращения жены домой скрупулёзно рассказывал ей какая бутылочка для чего, а вечером пообещал научить купать ребёнка.

* * *

Серёга хорошо помнил свои детские пластинки: Маугли, Старик Хоттабыч, Бременские музыканты. Он установил в комнате дочери магнитофон с колонками и купил кассеты со сказками и песнями из мультфильмов.

Домашнюю библиотеку Серёга начал осваивать, как только научился читать, а в четвёртом классе записался и в районную, которая располагалась через дорогу от метро «Арсенальная». Заметив, что к десяти годам дочка остаётся равнодушной к чтению, он решил направить этот процесс. Каждый день Юля читала по одному часу те книги, которые подбирал для неё Серёга. Дабы избежать имитации, дочь пересказывала своими словами то, о чём читала. Девочка была с характером, но Серёга своего добился, не смотря на её истерики. Через год она сама стала регулярно читать, а через пять – заявила:

— Вот ты меня на книги присадил, и мне теперь с ровесниками не интересно. Скажешь что-нибудь в тему, а тебя никто не понимает.

— Ещё встретятся в жизни и те, кто тебя поймёт, и те, кого ты не поймёшь, — ответил Серёга.

Когда Серёга увидел, как дочь недоумённо реагирует на его реплики из старых советских фильмов, пришлось заполнять и этот пробел, но уже без всякого давления. Видеоплееры и видеокассеты были уже доступны.

* * *

К окончанию Юлей школы, казалось, выбор института предопределён. Бабушка, мамина мама – заслуженный экономист Украины. Мама и её старшая сестра, двоюродные брат и сестра по маме, а также Серёгина сестра – окончили Нархоз. Да и крёстная мама, Яся, окончила Нархоз, а её дочь Леся училась там в то время. Ну куда же ещё девочке идти учиться?

— Я буду поступать в университет, на журналистский факультет, — заявила Юля.

Серёга считал, что выбор института – дело дочери. В семье не особо верили в поступление и договорились, что, если не поступит в университет – будет учиться на экономиста. Юлю выручил творческий конкурс (три этапа), и она поступила. Курсы по подготовке к творческому конкурсу нашла мама, и, скрепя сердце, отправила на них дочь. На то время у Юли ещё не было паспорта.

* * *

Со школьных лет Юля мечтала прыгнуть с парашютом. Папа не радовался, но и не возражал. Мама и бабушки были против. До 18 лет для прыжка необходимо разрешение обоих родителей. На следующей неделе после восемнадцатилетия, Юля с папой поехали на аэродром «Чайка». Один из Серёгиных знакомых был фанатом прыжков с парашютом. Он и помог всё организовать.

— Серёга, в самолёте есть как раз ещё одно место, — сказал Виталик, приглашая присоединиться к ним.

— Виталя, я высоты опасаюсь, — ответил Серёга, — если бы была необходимость, то я может быть себя бы заставил. Но залазить в кукурузник, а потом выпрыгивать из него в небе, да ещё за мои же деньги? Нет, увольте.

Серёга нервничал, но всё обошлось. Юля была счастлива. Уже по дороге домой сообщили маме и бабушкам. Волноваться было поздно.

Достигнув совершеннолетия, доця экспериментировала с длиной и цветом волос, а также украсила руки татуировками, хотя в семье это украшением не считали.

* * *

Собаки живут меньше людей. Они уходят чтобы люди помнили о быстротечности жизни и не черствели душой. После ухода Арчи семья горевала семь лет, пока Ксюша и Юля не решили взять домой нового друга. Это был маленький, самодовольный щеняра с большим чувством собственного достоинства. Он не нахальничал, но держался со всеми на равных, кроме Серёги, признавая его старшинство. Назвали его Дукат. Ши-тцу – это маленькие, но гордые тибетские львы.

* * *

Юля получила диплом бакалавра. Серёгина тёща, помогавшая с оплатой учёбы, предложила помощь в обучении на магистра. Доця пока не видела в этом необходимости.

После университета она смело меняла работы: вольный копирайтер, переводчик личной переписки с/на испанский язык, организатор фотосьёмок в школах, мастер – карамелье, оператор колл-центра в зоомагазине и закупщик товаров лёгкой промышленности у китайских производителей. В отличии от папы, её не волновали перспективы работы на одном месте.

* * *

Испанский язык Юля изучала по любви. Изучала и в Киеве, и в Валенсии (школа «Hispania»).

Китайский Юля изучала уже по расчёту. В Киеве это оказалось проблематично. Проблематично не изучать, а достигнуть уровня, позволяющего сдать международный экзамен HSK 5. Для достижения этого она два раза по полгода проучилась в Харбинском политехническом университете. Регулярные видео звонки скрашивали Серёге и Ксюше длительные расставания.

Работа с использованием китайского языка вполне устраивала. Всё было хорошо, но потом к китайским производителям, киевским закупщикам и многим, многим другим людям пришёл Ухань.

* * *

Руководитель.

Заместителя начальника Центра, молодого, красивого мужика, умевшего работать головой и не отказывавшегося от радостей этого мира догнал инсульт. Через некоторое время, шеф, начальник Центра, вызвал Серёгу к себе.

— Я почитав твої статті, писати ти можеш.

— Я ещё читать могу, — сказал Серёга.

— Не перебивай! Сам бачиш, які справи. Михалича не повернеш. Прийшов час попрацювати тобі моїм заступником.

— Иван Леонидович, я уже давно решил расти не по должности – вверх, а как специалист – вглубь. Собираюсь кандидатскую подготовить по показателям надёжности оптических сетей. В этом вопросе полный туман, что у нас, что в Европе.

— Поки ти будеш туман розганяти, керівництво призначить мені заступника, якого само обере. І він буде керувати не мною, а тобою. Поміркуй над цим.

— Хорошо, Иван Леонидович, я подумаю. До завтра терпит?

— Іди, думай, тільки не зволікай.

* * *

Домашние были против новых серьёзных нервотрёпок для Серёги при незначительном повышении зарплаты, да и сам он понимал, что на новой работе всё изменится кардинально, и то, чему отдал более двадцати лет, плотная работа с волоконной оптикой, уйдёт в прошлое. На следующее утро он был у шефа.

— Иван Леонидович, я всё обдумал. Спасибо за доверие, но я вынужден отказаться от вашего предложения.

— Пізно. Керівництво вже затвердило твою кандидатуру без жодних зауважень. Передавай справи Вадиму і переїжджай до кабінету Михалича.

Серёга прислушался к внутреннему голосу. Тот предательски молчал. Бывают случаи, когда надо идти наперекор судьбе, но, видимо, это был не тот случай. Серёга не стал плевать против ветра и согласился.

* * *

В Центре было на то время около шести сотен работников, и работы хватало. Шеф, ясное дело, отвечал за всё, но курировал работу аппарата управления Центром (отдел кадров, бухгалтерия, плановый отдел и ещё много чего). Серёга отвечал за работу структурных подразделений (цех систем передачи, производственная и метрологическая лаборатории, централизованное бюро ремонта и много чего ещё). Серёга понял, что решение сложных технических вопросов — это счастье, по сравнению с хозяйственными, организационными и ещё Бог знает какими проблемами, наваливавшимися вдруг. Помогала профессионально работавшая секретарша, Люба. Славная женщина, вникавшая в нюансы работы Центра и вовремя напоминавшая о том, что было важно для работы.

— В готовности к обрыву наша сила, — говорил Серёга, работая с волокном, и старая закалка помогала при новых вводных. Когда он пообщался об особенностях своей новой работы с шефом, тот ответил:

— А ти думав, що керівництво на дурняк зарплатню отримує?

* * *

Киевская сеть менялась кардинально. Сначала она потеряла независимость при объединении украинских сетей связи и ею стали управлять люди, далёкие от проблем киевлян. После приватизации, в 2011 году, изменились цели и задачи. Если раньше связисты работали, чтобы обеспечить киевлян и гостей города качественной связью, то после приватизации, основной задачей было обеспечение новых владельцев прибылью, и побыстрее. Остальное, в том числе будущее Киевской телефонной сети и её работников стало не важным. Серёга понимал, что изменения неизбежны, но перемены переменам рознь.

* * *

Главный инженер Киевской телефонной сети, Виктор Иванович, был специалистом очень и очень квалифицированным. Он безуспешно боролся с высшим руководством за модернизацию сети. Деньги в сеть не вкладывали, не смотря на будущую прибыль. Не нравилось, что деньги – сейчас, а прибыль – потом, но с модернизацией по-другому не получалось.

Когда Виктору Ивановичу надоели Серёгины вопросы о противоречащих друг другу приказах, он сказал прямо:

— Прекратите искать логику в решениях руководства!

Серёга не смог прекратить искать логику, но понял, что они с высшим руководством живут в разных мирах.

* * *

Серёга отпраздновал полувековой юбилей, после чего перестал отмечать дни рождения и обращать внимание на возраст. Оформляя чернобыльскую пенсию, он заехал на старую работу и увидел оригиналы своих командировочных удостоверений в Чернобыль. Документы за двадцать пять лет, в отличии от Серёги, практически не изменились.

Шеф учился в том же техникуме и институте, что и Серёга, но на десять лет раньше. Это был связист по призванию, говорил принципиально только на украинском языке, да ещё и во время праздников пел так, что хотелось слушать и слушать, а не подвывал, как Серёга.

Началась реорганизация, и аппараты управления всех центров объединялись в единый для киевской сети. Шефа начали выдавливать на пенсию. Он не стал держаться за кресло, уволился, перенёс операцию на сердце, и стал привыкать к жизни на пенсии. А Серёгу назначили начальником, сократив должность заместителя.

* * *

Когда Серёгу назначили начальником, в его Центре работало 526 человек, а когда он увольнялся – 364 человека. Постоянные сокращения штатов сначала съедали всю радость от реальной работы, а после начинали вгрызаться в радость жизни. Приходилось увольнять людей, не достигших пенсионного возраста, с которыми проработал на Киевской сети десять, пятнадцать, а то и двадцать лет плечом к плечу. От заявления на увольнение его удерживало лишь то, что Серёга за годы руководства сроднился с Центром и не хотел бросать его в тяжёлое время.

При очередной реструктуризации Серёгин Центр предполагалось расформировать. Ему предложили вернуться к работе с волокном, под началом нового руководителя. Он попытался спрогнозировать работу с новым начальником. Над – проблемно, но возможно; рядом – без проблем, но под – никак.

— Я не помещаюсь под новое руководство, — сказал Серёга, и ушёл на пенсию.

* * *

Вкус юности.

Серёга предполагал, что грядущая реструктуризация подвигнет его к увольнению, и решил ещё раз слетать в Европу во время отпуска. Он выбрал десятидневный тур по Португалии и купил авиабилеты Борисполь — Франкфурт — Лиссабон.

— Почему Португалия? – удивлялась жена, — ты же не был ни в Греции, ни во Франции. Может лучше тебе погулять по Парижу?

— Сам не знаю почему, но во Францию я сейчас не хочу и в Париж не полечу, — ответил Серёга.

* * *

В Борисполе вылет задержали более чем на час, по непонятным для Серёги причинам. Подлетев к Франкфурту, объявили, что из-за перезагрузки аэропорта посадка задерживается. После посадки Серёга забежал в здание аэропорта. Тот оказался не просто большим, а огромным. Служащих видно не было и пришлось ориентироваться по указателям. Когда Серёга нашёл необходимый гейт и показал билет служащей аэропорта, та, улыбнувшись, показала ладошкой на небо. Самолёт улетел.

— И шо? – спросил Серёга, разводя руками.

На билетике ему написали номер окошка, куда ему следует обратиться. Он довольно быстро нашёл это окошко. Серёга знал и русский и украинский языки. Барышня в окошке тоже знала несколько языков, и всё же им пришлось объясняться жестами.

Сначала Серёга, с плохо скрываемым волнением, показал, как задержали вылет в Борисполе и посадку во Франкфурте. При этом он старательно демонстрировал, что сам он в этих задержках не виноват. Барышня, видавшая, видимо, и не такие объяснения, была спокойна. Она проинформировала Серёгу, что ближайший рейс Франкфурт – Лишбоа будет завтра.

• Нет, нет, нет, я хочу сегодня! Нет, нет, нет, я хочу сейчас, — просительно сказал Серёга. Барышня заглянула в свой монитор и предложила сегодня лететь в Париж.
• В Париж? – удивился Серёга.

Барышня кивнула. Франкфурт – Аэропорт Шарля де Голля в Париже – Лишбоа. Вылет через пару часов. Серёга подумал и согласился.

В Париж Серёга летел на маленьком самолётике, в котором было всего восемь пассажиров. Самолёт упрямо выбирал путь через воздушные ямы, скрежетал и дико подпрыгивал при посадке, но всё же долетел.

В аэропорту Шарля де Голля Серёга сфотографировал торговую точку, где продавались исключительно «Эйфелевы башни» всевозможных цветов и размеров, как доказательство посещения Парижа. Когда он подошёл к гейту, указанному на посадочном талоне, там пассажиры ждали рейса на Марсель. Серёга не успел расстроиться, как ему показали откуда отправится рейс на Лиссабон.

Прибыв в Лиссабон, Серёга вспомнил о дорожной сумке, сданной в Борисполе в багаж. На транспортёре её не было. Он нашёл окошко службы утерянных багажей и через полчаса увидел на транспортёре свою одинокую сумку, изрядно помятую, но не вскрытую. Каким путём она добралась до Лиссабона осталось загадкой.

* * *

В Португалии два действительно больших города – Лиссабон и Порту. Сначала Серёга познакомился с Лиссабоном. Покатался на трамвайчике двадцать восьмого маршрута, который, протискиваясь по старым улочкам, едва не задевал углы домов на поворотах. Погулял по океанской набережной, посетив морской музей. Когда-то Португалия была владычицей морей, отдав в последствии пальму первенства Испании. Ничто так не греет небогатые страны, как былое величие.

* * *

Уже не одну сотню лет самыми любимыми и разнообразными блюдами в Португалии являются блюда из бакаляо – сушёной трески. Серёге было удивительно узнать, что нация моряков и рыбаков закупает бакаляо для любимых блюд в Норвегии.

В большом торговом центре Серёга впервые познакомился с паштейшем – пироженным из слоёного теста и заварного крема. Он, как-бы случайно, ешё пару раз возвращался на эту точку, чтобы получше запомнить вкус, напоминавший бабулин «наполеон». Одно маленькое пироженное – один евро, как и чашечка кофе.

* * *

Гуляя по Лиссабону, Серёга зашёл в кафе, перекусить. Меню с фотографиями блюд облегчало взаимопонимание, но официант решил показать себя полиглотом. Он начал перечислять языки, на которых мог общаться, вопросительно глядя на клиента.

— Украина, — сказал Серёга.

— Экзотик, — уважительно сказал официант, разводя руками, и Серёга, улыбнувшись, просто ткнул пальцем в фото выбранного блюда.

* * *

Был октябрь. Замечательное время, не мёрзнешь и не потеешь. Тур был насыщен однодневными экскурсиями по городкам Португалии.

Синтра запомнилась дворцом Пена, экстравагантно сочетающим различные архитектурные стили и все цвета радуги.

Эвора удивила хорошо сохранившимися дворцами XVI века и римским храмом III века.

Обидуш порадовал крепостными стенами и замком XIII века, но главной фишкой длинной базарной улицы был вишнёвый ликёр в небольших шоколадных стаканчиках.

Коимбра поразила древними университетом и библиотекой, осматривать которую было не менее интересно, чем картинную галерею.

Брага очаровывала великолепными церквями и особняками, а также роскошной лестницей Бон-Жезуш ду Монте, невдалеке от Браги.

* * *

Последние дни тура Серёга проводил в Порту. По Порту интересно просто гулять, глазея по сторонам, радуясь и удивляясь увиденному. Один книжный магазин запомнился тем, что его внутренняя архитектура с необычными лестницами была воссоздана для школы Хогвартса при съёмках фильма о Гарри Поттере.

* * *

В один из последних дней тура организовали экскурсию в древний винный погреб, с дегустацией прекрасных вин. Погреб принадлежал компании, поставлявшей портвейн Английскому королевскому флоту, когда тот ходил ещё под парусами. Экскурсию проводила молодая русскоязычная девушка. Дегустация завершалась редким янтарным портвейном. Серёга с первого глотка узнал этот вкус и не смог удержаться.

— Узнаю этот вкус! – воскликнул он, — это улучшенная версия советского портвейна «Приморский». Один рубль пятьдесят две копейки за пол-литра и два рубля двенадцать копеек за ноль-семь.

— Этого не может быть! – в ужасе вскрикнула экскурсовод, — Это марочный портвейн, жемчужина нашей коллекции. Он не может быть похож на простой советский портвейн!

Видя её расстройство, Серёга не стал настаивать, но сам подумал: «Что значит не может быть? Кто я такой чтобы забывать прошлое? Жить надо настоящим, мечтать о будущем, а прошлое надо помнить, какое-бы оно ни было. Пусть я уже не активный потребитель, а умеренный дегустатор, вкус юности не забывается».

* * *

Сосед Миша.

После многолетней работы в мире таблиц и чисел Ксюшу потянуло к волшебству. Только волшебством можно объяснить, как из маленьких зёрнышек вырастают всевозможные чудесные растения, прекрасные в разнообразии форм и запахов, а некоторые, ещё и с неповторимым вкусом. Свежесорванный на огороде помидор с удовольствием принимал даже равнодушный к томатам Серёга. В общем Серёга с Ксюшей купили домик в селе.

Село Берёзовая Рудка было знаменито усадьбой семьи Закревских, в которой бывал Тарас Григорьевич Шевченко и наличием пирамиды, построенной одним из Закревских после путешествия в Египет. Пирамида, выдержавшая атаки советских тракторов, выглядела непрезентабельно, но оставалась непобеждённой. Усадьба сохранилась потому, что в ней организовали сельскохозяйственный техникум, а в одном из двух флигелей – замечательный музей села Берёзовая Рудка.

В семье у Серёги с Ксюшей насилие не приветствовалось, и каждый занимался тем, к чему душа лежала. Дочь Юля во время поездок в Берёзовую Рудку с радостью оставалась дома, Ксюша получала радость от сада и огорода, а Серёга ездил на велосипеде, ходил в магазин, тренировался в стрельбе из составного лука или опробовал надувные бассейн и кресло. Все были заняты делом. Соседями по даче были Миша и Катя.

* * *

В детстве батя Мишу бил. Бил крепко. И не сказать, что не за дело. Это, конечно, если серьёзным делом считать плохие оценки и плохое поведение в школе. Учиться Миша не любил. Ему было не интересно, а энергия, бившая через край, не давала сосредотачиваться на учёбе. С учителями взаимопонимания не было, исключая разве что учителя физкультуры. Поэтому, когда будучи восьмиклассником, он нашёл под деревом старую гранату, то уже знал, что с ней делать.

Граната была цилиндрическая, с насечками на металле и слегка согнутой от старости ручкой. Миша зашёл в учительскую, и, подняв гранату над головой громко крикнул:

— Ложись! Ложись отсюдова!

Учителя с округлившимися глазами сначала сползли под столы, а потом, на карачках, довольно быстро покинули помещение. Победно оглядев учительскую, Миша вышел в уже опустевший коридор. В конце коридора его ждал преподаватель, которого не было в учительской. Это был Иван Павлович, учитель физкультуры. Он уговорил Мишу аккуратно передать ему гранату. Иван Павлович вынес гранату на улицу, и, разогнав школьников, выбросил её в яму школьного туалета…

Граната не взорвалась, но это почему-то не успокоило учителей и Мишу исключили из школы. Советский ребёнок должен был получить начальное образование. Другой школы в селе не было, и через неделю Мишу приняли обратно.

* * *

Миша домучивал девятый класс, когда всех учеников вывели на линейку. Классы выстроились в виде буквы «П», а директор провозглашал торжественную речь.

Есть люди, которым уютно в строю или в толпе. Они чувствуют себя частью чего-то большего и это придаёт им уверенности. А есть те, кто не терпит стадного чувства. Им физически тяжело быть безликой частичкой чего бы то ни было, бараном в стаде.

Миша вспомнил фильм про войну, который вчера показывали в клубе. Конечно, он был за наших, против фашистов, но тут его перемкнуло. Он вышел из строя в середину буквы «П», вскинул руку в фашистском приветствии и громко гаркнул:

— Хайль Гитлер!

Директор поперхнулся, линейка закончилась и всех учеников быстро загнали в классы. Мишу исключили из школы навсегда.

* * *

Иван Павлович перешёл работать преподавателем физкультуры в сельскохозяйственный техникум. К спорту в техникуме относились серьёзно. Работало много различных секций и учащиеся принимали участие в районных, областных, а иногда и в республиканских соревнованиях. Благодаря Ивану Павловичу Мишу приняли в техникум, а там он записался в секцию вольной борьбы. Доверие он оправдал. Через пару лет тренировок он на республиканских соревнованиях по вольной борьбе, в Виннице, стал чемпионом Украины среди юношей. Чемпионов до этого в Берёзовой Рудке не было и встречали его как олимпийца. От ворот техникума до главного здания несли на руках.

* * *

В Армии Миша попал в спорт роту, которая была расквартирована в ГДР (Германская демократическая республика). Мишу удивляло, что у занимавшихся разными видами спорта, был разный рацион и отдельные столы.

— И еда каждый день разная, — не мог он успокоиться и через пол века.

Когда борцы-вольники были на соревнованиях в Белоруссии, они, воспользовавшись случаем, закупились красным портвейном, но нарвались на патруль и были изгнаны из спорт роты. Дослуживал службу Миша на ПАХе (полевом армейском хлебозаводе).

* * *

Когда Серёга с Ксюшей купили домик в Берёзовой Рудке, Миша с Катей были уже на пенсии. О лучших соседях нечего было и мечтать. Помогали друг другу чем могли. Миша изготовил и установил плетень Серёге на веранде. Уезжая, Серёга с Ксюшей всегда оставляли ключи соседям. Миша был заядлый рыбак и охотник. Односельчане знали, что он мужик непредсказуемый: сначала стреляет, а потом выясняет в чём дело. Никто не хотел испытывать судьбу и за дом можно было не беспокоиться.

Ел Миша мало, закусывал через раз, но всегда был готов продегустировать натур продукт и вспомнить советские времена. Тост у него был всё время один и тот же:

— Быть добру!

* * *

Пенсионер.

Выйдя на пенсию, Серёга привык жить без работы за неделю, освободился от привязанности к мобилке за несколько месяцев, но около года привыкал жить без зарплаты, только на пенсию. До него дошло, как далеко он был от народа в своём служебном автомобиле с водителем. Серёга вернулся в народ, в общественный транспорт, но старался, по возможности, ходить пешком. Он сменил спецодежду (костюм и галстук) на комфортный спортивный стиль. Ощутив свободу, он даже пошёл с дочерью в салон, когда она перекрашивала себе волосы в синий цвет, и покрасил в синий цвет свою бороду. Жена не очень-то и обрадовалась, но через пару месяцев краска сошла.

* * *

Через некоторое время Серёга купил себе абонемент в спортзал и стал ходить туда как на работу, но через день. В Киеве спортзалов хватает. Работу в спортзале он начинал с разминки в тренажёрке, потом две разные групповые тренировки, и в завершение, бассейн и сауна. Самыми энергозатратными были групповые тренировки на велотренажёрах, сайкл, но через пару месяцев Серёга освоился.

Он регулярно посещал с молодыми девчонками попрыгушки и приседалки на степ-платформах. Становился позади группы, видел всех, а его – только тренер. То, что он видел, вдохновляло его не шланговать, хотя, через двадцать минут, майку можно было выжимать. Ещё он посещал со взрослыми и очень взрослыми девчонками аквааэробику. Было весело.

* * *

Понимая важность комплексного подхода, Серёга стал жёстко контролировать, чтобы потребляемые калории не превышали истраченных. Через несколько лет тренировок, по его мнению, результат хоть и был, но не соответствовал затраченным усилиям. Пресс подкачал, но живот не уходил. Кубики потрогать можно, а посмотреть – нет. Когда Серёга поделился своими сомнениями с тренером, тот сказал:

— Сколько лет вы запускали свой организм, примерно столько же он будет восстанавливаться.

— Замечательно, — сказал Серёга, подсчитав всё в уме, — к восьмидесяти годам я буду в прекрасной форме.

* * *

Как-то на рецепции молодая и привлекательная девушка стала передавать Серёге талончики на групповые занятия с дорисованными сердечками. Сначала он встрепенулся, а потом решил, что если женатый мужчина, уже петтингова возраста, будет устраивать игрища с молодой девчонкой, то это будет нарушать гармонию мира.

Когда его напрямую спросили, почему на сердечные приветы он отвечает лишь молчаливыми улыбками, он сказал:

— Солнышко, ты же видишь, как я к тебе отношусь. Наши отношения обязательно перешли бы на иной уровень, если бы я родился лет на тридцать позже. А так, увы…

Девчонка чуть-чуть расстроилась, а Серёга подумал, что лучше разочаровать словом, чем делом. Да и как было бы после этого смотреть жене в глаза.

* * *

Выйдя на пенсию, Серёга начал летом гонять байдарку в Гидропарке, а осенью, каждый год, ездить на две недели в Закарпатье, в Поляну. Каждый день душ Шарко, подводный и классический массаж, а после обеда – прогулки в горы. Ходи и радуйся жизни. В выходные дни – экскурсии в Мукачево и в Ужгород. А в Ужгороде, кроме приятной прогулки по уютному городку, посещение подвального ресторанчика в пешеходной зоне. В этом ресторанчике Серёга по традиции всегда брал жаренные телячьи мозги в панировке, в память о детских пристрастиях.

* * *

— Пенсия для того и даётся, чтобы возвращать молодость и здоровье, — говорил Серёга, — но к ней надо готовиться. Она не должна приходить вдруг.

— Молодость вернуть нельзя, — убеждали его друзья.

— Вернуть нельзя, а возвращать – можно и нужно, — не сдавался Серёга, — я в процессе!

* * *

Италия в подарок.

Серёгина дочь, Юля, решила подарить себе на двадцатипятилетие поездку в Италию. Серёга был на пенсии, а Юля работала, и смогла пригласить папу с собой. Праздник, разделённый с родным человеком, это двойной праздник.

Кто оплачивает перелёт и проживание – тот составляет программу. Юля выбрала базовым городом Милан и запланировала три однодневные экскурсионные поездки: в Турин, Венецию и Верону.

— Ты, пока работал, возил меня в Европу, теперь моя очередь, — сказала она папе, — но одно условие. Ты у нас товарищ непредсказуемый, поэтому кормить себя будешь сам, за свой счёт.

— Не вижу препятствий, — согласился Серёга.

* * *

У Серёги в доме поселился необычный сосед. Владелец заводов, пароходов, но не газет. На олигарха он не тянул, но был вполне обеспеченным человеком. Одну квартиру он купил себе под офис, а вторую – под жильё. В советское время эту квартиру занимал профессор Котов М.П. Михаил Павлович был ведущим учёным в кожевенной отрасли, изобретателем производства искусственной кожи и, по слухам, лауреатом сталинской премии, а также, основателем института кожевенной промышленности. В дальнейшем это был институт лёгкой промышленности, а в настоящее время – технологии и дизайна.

Получил профессор квартиру именно в этом доме потому, что построил его в 1926 году кооператив «Кожевенник». Перестроил под жильё для работников обувной фабрики, что располагалась на улице Цитадельной. Разные люди жили в этом доме, но сейчас не об этом.

Серёгин сосед имел очень, очень серьёзные проблемы со зрением, которые лишь частично компенсировались исключительной памятью. Его физическая подготовка оставляла желать лучшего, но он обычно был при оружии и общественным транспортом не пользовался. В бизнесе был предельно прагматичен, а по жизни – эмоционален.

Сдружила Серёгу с соседом любовь к литературе и к Берестово, частичке Печерска рядом с Лаврой, где они жили. У Андрюхи, так Серёга называл соседа, был тонкий литературный слух и энциклопедическая эрудиция. Серёга читал ему свои рассказы, и при доработке учитывал большинство его замечаний. Они оба окончили девяностую школу, но Андрюха с серебряной медалью и на четырнадцать лет позже.

Так вот, у соседа был «дачный участок» на Мадагаскаре, небольшой остров в километре от материка с парой деревенек и опекаемыми им туземцами. Несколько раз в год, в том числе и на майские праздники, он летал туда получать удовольствие от прогулок на своей яхте и от общения с туземцами.

Как у большинства серьёзных людей, у Андрюхи была знакомая ведунья. Женщина ведала о событиях прошлого и будущего много больше, чем обычные люди. Должен сказать, что не все события она описывала чётко, а сроки и вовсе были приблизительными. Андрюха позвонил ей, как обычно перед принятием серьёзных решений, чтобы уточнить, будет ли благоприятен перелёт на Мадагаскар через Францию, и обратно.

— Лети спокойно, всэ будэ добрэ, и во Франции, и на Мадагаскаре, — успокоила его ясновидящая, — во Францию можно, а в Италию – нельзя. Там беда будэ и ещё долго туда нельзя будэ ездить.

— Так какая беда?

— Не знаю яка, но будет, щось природне.

* * *

Когда Серёга пришёл к Андрюхе рассказать, что дочь пригласила его в Италию, тот передал информацию от ведуньи.

— Так что за беда, вулканы проснуться? – спросил Серёга.

— Не знаю, но советовала в Италию не ездить.

— Билеты куплены, хостел заказан, мы рискнём, — ответил Серёга.

* * *

В аэропорту, при посадке, появились вопросы. Номер рейса совпадал, но пунктом назначения был город Бергамо. Серёга с Юлей были опытными путешественниками и особо не волновались. Они прошли на посадку и заняли свои места в самолёте. Серёга не удержался и подозвал стюардессу.

— Мы покупали билеты до Милана, а летим в Бергамо. Как так получилось?

— Вы летите в Милан? А мы не летим.

Серёга с Юлей недоумённо переглянулись.

— А как вы вообще попали на борт? – удивилась стюардесса.

— По посадочным талонам, — предъявили Серёга с Юлей свои билеты.

— Мы летаем в Милан, но по другим дням, — занервничала стюардесса.

— Вы не волнуйтесь, — успокаивал её Серёга, — но нам хотелось бы знать, когда нас разделят на группы до Милана и до Бергамо. Парашюты не выдавали, и нас волнует какая из групп первой попадёт на землю.

Стюардесса вошла в ступор, с трудом переваривая информацию.

— Я всё выясню, — сказала она, и Серёга с Юлей больше её не видели.

— Да сколько той Италии? – сказал Серёга дочке, — видел я на карте – сапог сапогом. Расстояния между городами на час езды. Главное, что страна та, что нам надо.

— Да я не нервничаю, — ответила Юля, — но, если бы на нашем месте была любая из моих бабушек – инфаркт обеспечен. Будем надеяться, что пилоты, в отличии от стюардесс, квалификацию ещё не потеряли.

Полёт и посадка прошли успешно, а из аэропорта Бергамо каждые пятнадцать минут отправлялись автобусы до Милана, по семь евро с человека.

* * *

Милан показался несколько чопорным, но собор Дуомо был прекрасен, а в крепости Сфорца было где погулять. Хостел занимал один этаж жилого дома, условия проживания были приемлемы, а в соседнем доме располагался замечательный ресторанчик с приветливым хозяином. Серёга общался языком жестов, а Юле помогали испанский и английский языки. Станция метро была рядом и всё было выше ожиданий.

* * *

Турин покорил своими бесчисленными аркадами, позволяющими часами гулять по городу без зонтика в любую погоду. Серёга с Юлей посетили парк Валентино, а в нём – крепость, стилизованную под средневековую. Запомнился в парке и большой фонтан, освежающий в жару своими брызгами и радующий глаз беломраморными скульптурами. Турин оказался городом, в который хотелось бы возвращаться ещё и ещё.

* * *

Венеция – город праздник! Толпы весёлых, возбуждённых туристов, экскурсия по Гранд – каналу, площадь Сан Марко с дворцом Дожей и множество сувенирных магазинчиков. В одном из них Юля купила себе блузку. Продавщицей оказалась немолодая китаянка и они с Юлей побеседовали на языке Поднебесной. В конце разговора китаянка что-то сказала Серёге и тот, улыбнувшись, кивнул.

— Что она сказала? – уточнил Серёга, выйдя из магазина.

— Она сказала, что у тебя очень умная дочь.

Серёга никак не мог проверить правильность перевода, но спорить не стал. Для экономии времени и денег от прогулки на гондоле они отказались, но это никак не испортило праздничное настроение.

* * *

Верона оказалась небольшим, уютным, зелёным городком. Знакомиться с новым городом помогал красный, двухэтажный экскурсионный автобус, билеты на который были действительны весь день. Маршрут позволял осматривать основные достопримечательности.

В арке, через которую можно было пройти во дворик, где в давние времена жила семья Капулетти, бурлила толпообразная очередь. Протиснувшись в патио, Серёга с Юлей увидели на глухой стене балкончик Джульетты, а под ним – её бронзовую статую. Туристы по очереди, на счастье, гладили ей правую грудь, и она сверкала на солнце. Серёга с Юлей знали, что счастье Джульетты было недолгим, и не стали толкаться чтобы полировать бронзовый холмик. Поездка в Верону удалась на славу.

* * *

Домой возвращались через тот же аэропорт, что и прилетели. Из Милана выехали утром и успели погулять по старому Бергамо, вспоминая Труффальдино. Поездка получилась увлекательной, познавательной и без неприятных сюрпризов.

Через полгода, после того, как Серёга с Юлей вернулись домой, Италия закрылась на карантин «по природным причинам».

* * *

Экскурсовод.

Почти всю жизнь Серёга прожил в доме, который стоит между церковью Спаса на Берестово и церковью Всех Святых Киево-Печерской Лавры. Его по жизни интересовала история Берестово – частички Печерска, между площадью Славы и Лаврой. Интересовался он и историей своего дома – одного из первых жилых советских кооперативов Киева. Успел пораспрашивать соседей – ветеранов, но, как оказалось, мало. И спросить уже не у кого. Соседи остались, а ветеранов нет. Того и гляди скоро сам станет ветераном.

Хотелось побольше об этом почитать, но информации нашёл не много, и пришлось писать самому.

* * *

Во время работы Серёга был сконцентрирован круглосуточно семь дней в неделю на решение производственных проблем, при их возникновении. Выйдя на пенсию, он мог фокусироваться на творчестве, даже во время кардиотренировок. Он начал писать повесть о молодом человеке, жителе дома, где жил и Серёга, волею Случая, попадавшего на Берестово в разные годы двадцатого века.

Один из знакомых, экскурсовод, ознакомившись с отрывками из повести, сказал, что из этого материала выйдет хорошая экскурсия. Серёга понял, чего ему не хватало. Он уже пять лет был на пенсии и ходил в спортзал вместо работы. Пришло время поработать, передавая свои знания и любовь к Киеву людям.

Работа экскурсовода ему нравилась. Можно быть одновременно лектором, учителем, артистом, туристом и юмористом. Главное – знать меру. Кроме того, есть возможность работать только по выходным, или через выходной, или два раза в месяц. Сам себе будешь завидовать белой завистью. Серёга загорелся.

* * *

Серёга старался быть терпимым к дилетантам, пока они не портачили на работе или не просили денег. Экскурсии он собирался проводить не бесплатно, а потому, готовить их надо было профессионально. Он пошёл на платные курсы экскурсоводов в «Мастерскую Интересного Киева» и ни разу об этом не пожалел.

Приятно и удивительно видеть в одной комнате более двадцати человек, активно любящих и хорошо знающих Киев, настроенных на позитив, да ещё и привлекательно выглядевших. Лекции профессионалов по актёрскому мастерству, искусству говорить, готовить и проводить экскурсии были интересны и полезны.

Слушателей разбили на группы по четыре, пять человек, и к каждой группе прикрепили опытного экскурсовода куратора. По окончании курсов каждый говорил, что попал в самую замечательную группу, к лучшему из кураторов. Серёга не был исключением. В группе, с которой он сдавал зачётную экскурсию, все были совершенно разные, но удивительно сочетаемы, а куратор, Оксана, оказалась истинным профессионалом своего дела. К тому же она, в своё время, училась в той же школе, что и Серёга.

Группа с энтузиазмом готовила зачётные экскурсии по Андреевскому спуску и от Университета до Бессарабки. Серёга диву давался их энергии, ведь все, кроме него, совмещали курсы с основной работой. Всё закончилось на «Ура!» и пришло время воплощать свои идеи в жизнь.

* * *

Серёга подготовил две экскурсии. Одна экскурсия про Старую Печерскую крепость, построенную вокруг Лавры гетманом Иваном Мазепой и Петром Первым. Это экскурсия про славный XVII век, про казаков и про секреты казаков-характерников. Проходит она частично по бездорожью Днепровских склонов, которые Серёга исходил в детстве.

Вторая экскурсия – история Берестово за последнее тысячелетие. Путь от загородной княжеской резиденции до сердца столицы Украины. На этой экскурсии Серёга, как местный житель, рассказывает о том, что тут творилось с времён Киевской Руси, не забывая историю своего дома.

Обе экскурсии были достойно оценены специалистами «Клуба премьер» и «Интересный Киев» благосклонно включил их в свой регулярный план. Так Серёга переквалифицировался из гуру волоконной оптики, как его когда-то называли, в экскурсовода, и проводит свои экскурсии по разу в месяц.

На горизонте юбилей.

Меняю жизнь, меняя мысли

И гнусь под бренным коромыслом

Поступки, наполняя смыслом,

Но верю в чудо, хоть убей

И понапрасну не жалей…

Киев. 2020 г. С. Кабыш.