КИЕВСКИЕ ПАЛОМНИЧЕСТВА (4)
Печерск
|
Я стою на петровских валах И гляжу на Печерскую Лавру. Вижу солнце на куполах И кресты, пережившие травлю. Быть придётся в иных мирах И узнать запредельную тайну, Но на этих Печерских горах Навсегда своё сердце оставлю. С. Кабыш |
1918.
Выпускник исторического факультета киевского госуниверситета Владислав Мамай догадывался, что заветные мечты могут осуществляться, но он и подумать не мог, что сбываются они совсем не так, как ожидалось. Он очень хотел побывать в дореволюционном Киеве, и это ему непостижимым образом удалось. Но после этого началось то, чего у него и в мыслях не было. 1971 год ещё ладно, но 1941 – этого он никак не желал. Сентябрь 1941 года закончился для него направленными в грудь офицерским стеком и двумя дулами автоматов немецкого патруля.
День первый.
Влада разбудили лучики солнца, которые пытались забраться ему под веки. Сначала он зажмурился ещё сильнее, а потом открыл глаза. Начинался новый день. Ощупав свою грудь левой рукой, он не обнаружил следов от пуль ни на теле, ни на одежде. В своей правой руке он заметил красный флажок на деревянной ручке. Поплотнее его свернув, Влад спрятал флажок поглубже во внутренний карман безрукавки, от греха подальше.
Окончательно пробудившись, он осмотрел себя. Всё то же тело подростка, да и одежда с обувью те же. Матерчатые туфли на шнурках, серые летние брюки, однотонная футболка того же серого цвета, чёрная кожаная безрукавка и пиджак от Розенмана. Не зная, что его ждёт дальше, Влад тут же, рядом со стеной церкви Спаса на Берестове, проверил содержимое своих карманов.
У него оставались японские наручные часы с автоподзаводом, ключи от квартиры, крестик из чёрного дерева на серебряной цепочке, носовой платок с украинским орнаментом и кошелёк с деньгами. Деньги он на всякий случай пересчитал: царская десятка и два серебряных гривенника 1911 года; красная советская десятка с профилем Ленина и советская мелочь, три монеты по двадцать копеек и две – по пятнадцать. Также у него оставались родные украинские гривны и копейки: десятка с Мазепой и родным домом на обороте, две пятёрки с Богданом Хмельницким, монета в 50 копеек и две по 25 копеек.
— Денег – завались, а счастья нет, хотя, жив, и на том спасибо, — подумал, вставая Влад.
Он стал оглядываться вокруг, ориентируясь на знакомой местности в незнакомом времени. Всё окружавшее напоминало ему 1911 год. Сараев нет, сада нет, вместо родного дома – одноэтажное строение барачного типа. Обходя церковь по часовой стрелке Влад обнаружил, в отличии от 1911 года, выстроенное здание училища культуры. Подойдя поближе, он определил, что здание достроено, а внутренняя отделка не завершена. Поразмыслив об увиденном, он заключил, что попал в начало двадцатых годов двадцатого века. Это тебе, слава Богу, не сорок первый, но радоваться пока рано. Вспомнив сентябрь сорок первого, Влад поёжился, несмотря на тёплую погоду. Складские помещения были серьёзно повреждены.
— Торопиться не надо, — подумал Влад, проверяя не выглядывает ли красный флажок. Он решил не нарушать традицию и пройти через Аносовский сад к заводу «Арсенал». Выходя из переулка, на месте серого дома, он увидел небольшой дом белого цвета и несколько военных у входа. По форме было видно, что это не царские офицеры и не красноармейцы. Непонятные военные.
Офицеры Украинской Армии.
Вид на левобережье и сам сад практически не изменились со времени первого временного паломничества. Цепной и железнодорожный мосты были на месте. И на том спасибо. Николаевский собор был всё так же прекрасен, а Печерская гимназия по-прежнему напоминала сказочный дом. Бюстик Пушкина стоял на месте, но Влад не стал к нему подходить, а направился дальше, через площадь, на которой размещался блошиный рынок.
На Никольской улице стали появляться прохожие, повозки и экипажи. Крякнув клаксоном, недалеко от Влада, проехал открытый автомобиль. Водитель был в кожаном шлеме, очках и перчатках с высокими раструбами, а пассажир в военной форме непонятного Владу образца. Дойдя до Арсенальной площади Влад увидел на знакомом постаменте вместо пушки непонятную скульптуру. Рядом с постаментом стояла украинская мазанка с соломенной крышей. Рядом пробегал мальчишка газетчик с криками: Покупайте газеты! Свежий номер! Киевская мысль! Покупайте газеты!
— Стоять! Бояться! – вскрикнул, обрадовавшись, Влад.
— Ещё чего? – нахмурился мальчишка, но остановился.
— Газета сегодняшняя? – спросил Влад.
— А то как же? Только из типографии.
— По чём?
— 35 копеек за номер.
— У меня гривенник царский, серебряный.
— Могу предложить два номера, – хитро прищурился газетчик.
— Сегодняшний и завтрашний?
— Не-а, два сегодняшних, — улыбнулся продавец.
— Нет, брат, тут стереоэффект не проканает.
— Чего, чего? – не понял парнишка.
— Та ничего, ты мне лучше скажи, кому это памятник?
— Как кому? Гетману Мазепе. Тут раньше Искра с Кочубеем стояли, а теперь – Мазепа.
— Друзья поменялись местами, — улыбнулся Влад.
— Никакие они не друзья. Газету брать будете?
— Буду, буду. Но памятник непонятный, вроде как из гипса, временный.
— В нашем мире всё временно, — серьёзно ответил газетчик.
— Да ты, брат, философ. Ну тогда сдачи не надо.
Памятник Искре и Кочубею.
Влад отдал 10 копеек серебром и, взяв газету, впился взглядом в дату: «Киевская мысль», четверг, 1 августа, 1918 год.
— Благодарствую! – радостно крикнул мальчишка и побежал зарабатывать на хлеб насущный.
Газета была объёмная, на 8 страниц, и требовала серьёзного изучения. Увидев в начале Московской улицы кафе, напротив завода «Арсенал», Влад направился туда. Стены двухэтажного завода были уже с выщербинами от артиллерийских снарядов, и он решил, что это следы январского восстания, в честь которого была или будет переименована в советское время улица Никольская.
Второго и последнего серебряного гривенника хватило на приличный кусок пирога с куриным мясом и два стакана чая в подстаканниках, каковые Влад видел в поездах. Насытившись и выпив один стакан чая, Влад не спеша начал изучать газету, прихлёбывая чай мелкими глотками.
«Киевская мысль» от 1 августа 1918 года, по 35 копеек за номер. По подписке за месяц – 8 рублей, за два месяца – 16 рублей. Начал с международных новостей.
Финляндия. На Украину и в Польшу выехала делегация с целью завязать торговые отношения.
Стокгольм. Австрийское прес-бюро сообщает, что Посол советского правительства в Стокгольме Воровский покинул свой пост, так как советское правительство отказалось уплатить за сельскохозяйственные машины, купленные Воровским.
Польша. В Варшаве упадок промышленности за период с 1.01.1914 г. по 1.01.1917 г.
Новости из Великороссии – голод.
Москва. Устная газета. Разгром в Москве всей несоветской печати вызвал своеобразные попытки партийных организаций устраивать митинги, на которых докладывался бы газетный материал.
— Всё ребята! – грустно усмехнулся Влад, — пустили большевиков к власти, привыкайте к единственно возможной точке зрения. Никаких альтернатив!
Дальше он перешёл к новостям из Украины.
Черниговщина. Отряды красноармейских и матросских частей регулярно нарушают демаркационную линию с целью вывоза продовольствия из Украины в Великороссию. Украинской разведкой обнаружено на территории Великороссии формирование в 2500 боевиков с артиллерией, готовящихся к захвату Хутора Михайловского.
Одесса. Сгорели все деревянные постройки ипподрома.
Харьков. Эпидемия холеры.
Николаев. Военно-полевой суд оправдал четырёх жителей Широкой Балки, обвинённых в обстреле поезда с немецкими солдатами, хотя им грозила казнь.
Херсон. В городе хлебный кризис.
На глаза Владу попалось несколько заметок об убийстве генерал-фельдмаршала Эйхгорна и его некролог. Также он прочитал статью к 65-летию со дня рождения В. Г. Короленко. После этого он изучил новости официального отдела.
Совет Министров одобрил, и пан Гетман утвердил «Положение об учёте населения в городах и городских посёлках Украинской Державы».
Советом Министров принят и паном Гетманом Украины утверждён «Закон об обязательном с начала 1918/1919 учебного года преподавание украинского языка и литературы, а также истории и географии Украины во всех средних учебных заведениях».
Сегодня, 1.08.1918 года оставил свой пост министра юстиции Чубинский.
— Странно, что инициалы у Чубинского отсутствуют. Это, скорее, не создатель украинского гимна, а его сын или однофамилец, — подумал Влад.
Немецкая аэрофотосъёмка. 1918 год.
Напоследок он внимательно прочитал киевскую хронику.
В Киеве возобновились почтовые и телеграфные сношения с Россией.
В Киеве повысили трамвайный тариф.
Киевский водопровод. Министерство здравоохранения обратилось в киевскую городскую управу с предложением принять немедленные меры к улучшению положения киевского водопровода. Совет Министров отметил, что Министерство народного здравоохранения окажет помощь городской управе в изыскании необходимых для этого материальных средств.
— Да уж, всё идёт по кругу, и инициатива догоняет инициатора, — удивился Влад, — ничего по сути не меняется.
Чай был допит и газета изучена, причём, для первого раза довольно основательно. Надо было переварить информацию. К обеду посетителей стало больше, и Влад понял, что пора уходить. Он решил идти к Лавре. Раз большевики Киев ещё не оккупировали, то Лавра, вероятно, действует, и паломников принимает.
Последние пару недель были столь бурными и богатыми на события, что Владу казалось, и небезосновательно, что в них вместились многие годы.
— Мне нужен покой на некоторое время, — размышлял он, — Кто его знает насколько бурной была жизнь киевлян при гетмане Скоропадском? Если не ошибся Самуил Моисеевич, то повесили всего троих, и то за дело. За убийство Эйхгорна. Так как я никого убивать не собираюсь, это обнадёживает.
Дом на углу ул. Суворовской и Бутышева переулка.
Трамвайные рельсы к Лавре вели, но трамваи пока не встречались. Не доходя до Пятой Печерской гимназии, Влад обнаружил незнакомое здание с колоннами, но не стал тратить время на его осмотр. Вспомнив свои паломничества, он решил, что больше, чем на трое суток, гостиницу оплачивать пока не стоит. Царской десятки на это время должно хватить и на проживание, и на пропитание, если, конечно, не шиковать. Продавать часы в это дикое, как ему казалось, лихолетье, не хотелось. Тем более, что он уже выставил время и они привычно тикали под рукавом пиджака.
— Хорошо, что год выставлять не надо, — подумалось ему.
Никольская улица перешла в немощёную улицу Цитадель, и вскоре Влад был у родного Лаврского переулка. Пройдя склады, на лаврской стене он увидел рекламное объявление: «Лаврская гостиница». Влад удивился, потому что всю жизнь был убеждён, что это длинное здание, тянущееся параллельно лаврской стене, от улицы и до церкви Всех Святых, было лаврским архивом. Со стороны лаврского переулка это здание не имело ни единого окна и ни единой двери. Была только сквозная арка примерно посередине здания, и за ней виднелась крепостная стена. Это место вызывало у него неприятные воспоминания о сентябре 1941 года, но он всё же пошёл к арке. На встречу ему из арки вышел священник и Влад решился на вопрос.
Лаврский гостиничный корпус.
— Отче, простите за беспокойство, это здание лаврской гостиницы? – спросил он, указывая рукой на стену без окон и дверей.
— Да, вьюношь, именно так.
— Но где же окна, отче?
— Окна глядят на святую Лавру, а с этой стороны их нет, дабы мирское не отвлекало паломников от возвышенного.
— Благодарствую, отче.
— Спаси Господи, отрок, — ответил священник и пошёл по переулку, а Влад направился в гостиницу.
За аркой, сразу налево, были входные двери. Влад определил, что здание трёхэтажное, причём первый этаж был полуподвальным. На рецепции договорились о нумере на трое суток, небольшом, но отдельном, по рубль с полтиной за ночь. Документов не спросили, записали Владиславом Мамаем, царскую десятку приняли с удовольствием, и дали сдачу карбованцами УНР (Украинская Народная Республика). Служитель гостиницы по секрету ему поведал, что на днях выйдут гривны новой Украинской Державы и будет меньше путаницы с деньгами. Влад, получив ключ от нумера и объяснения как его найти, поблагодарил и отправился отдыхать. Комната была и впрямь небольшая. Кровать, шкаф, столик и стул. Влад повесил на спинку стула пиджак и безрукавку, разулся и лёг прямо на одеяло.
— Тепло. Надо будет с утра сходить на Печерский базар и попробовать продать пиджак. Совзнаками лучше не отсвечивать.
На него навалилась усталость. Он разделся, закрылся изнутри и залез под одеяло.
Сначала пришёл страх. Он стоял в центре невидимого круга, а на него со всех сторон были направлены дула российских снайперских винтовок и немецких шмайсеров, большевистские штыки и московитские пушки, польские сабли, турецкие ятаганы и тяжёлые, изогнутые ордынские мечи. Потом вихрь закружил весь этот ужас и пред ним предстала церковь Спаса на Берестове, какой он её никогда не видел. Она была больше, чем обычно, с полукруглыми куполами без маковок. Вокруг не было никаких валов, церковь стояла на возвышенности, в море зелени, а над нею – синева неба. На душе стало спокойно.
Не загоняйте себя в ловушку,
Времени и пространства.
В нашем открытом мире
Прошлое с будущим равноправно.
День второй.
Влад проснулся отдохнувшим и умиротворённым. Найдя мужскую умывальню, он освежился, в небольшой столовой выпил чая с вкусным лаврским пряником и отправился на Печерский базар.
Пройдя по улице Цитадельной до базара, Влад, осмотревшись, остановился рядом с мужичком, торговавшим с раскладного столика леденцами-петушками, и глиняными свистульками, в виде птичек. Они разговорились. Мужичок назвался Семёнычем, и рассказал, что леденцы готовит его жена, а свистульки – он сам. Владик рассказал, что он из села Берестово, здесь недавно и хотел бы продать пиджак. Часы он на всякий случай переложил в карман безрукавки. Семёныч оказался мужичком словоохотливым и поделился с Владиком информацией о том, что сейчас на базаре ходят царские рубли, немецкие марки, карбованцы УНР, «керенки» российские и ожидаются гривны от Скоропадского. Вместе с металлической мелочью ходят «бабочки», похожие на почтовые марки.
Также он осмотрел Владькин скарб, и посоветовал за сколько можно его сдать.
— Сейчас в Киеве жить можно, а по сёлам немцы лютуют, продовольствие забирают, — рассказывал Семёныч.
— А чё, при УНР в Киеве было хуже? – спросил Владик.
— При УНР ещё туда-сюда, а когда зимой большевики российские приходили, жутко было.
— Что так?
— То, что тыщи царских офицеров положили – это я понимаю, война у них; то, что буржуев крепко потрясли – тоже понимаю, на то и революция, хотя слишком уж жестоко; но то, что расстреливали за красную книжечку гражданина УНР, разговор там украинский или вышиванку – не понимаю. Могли, конечно, и просто за хороший полушубок или сапоги на улице шлёпнуть, так-то по пьяне. Правда и гайдамаки, когда из Киева отступали, большевиков по тюрьмам порасстреляли, но то ж по тюрьмам, а не на улицах.
— Семёныч, а чего эти тыщи царских офицеров от большевиков не защищались? Они же профессиональные вояки.
— Так Центральная Рада Положение выпустила, в аккурат перед наступлением Муравьёва, чтоб, мол, все офицеры, которые не служат в украинской армии, из Киева выметались. Ну те и обиделись, Киев защищать отказались, за что и получили. Были ж ещё и украинские полки, которые объявили, как они говорили «невтралитет», потому как не решили, будут они воевать против большевиков или нет.
— А чего с буржуями слишком жестокого было?
— Тут как было дело. Заходят большевики в дом или квартиру богатую, мужиков – в расход, без разговоров; баб и девок – в койку, без разговоров. Но если какая шибко сопротивляется, то и её в расход. Ну а добро – на телеги. Основательные ребята, все Липки прошерстили, знали куда идти. А командир ихний, Муравьёв – то, он себе штаб в Мариинском устроил и контрибуции взял – 5 миллионов рублей. В армии у него в основном молодые, безграмотные российские крестьяне. Кто-то ж этих долбоёбов научил, чего им творить. Нехорошо.
Мариинский дворец.
— Нехорошо.
— Чего уж хорошего. Правда, они установили низкие цены на продовольствие. Патрули контролировали, кто нарушил – в расход.
— Низкие цены, это же хорошо? – спросил Владик.
— Оно-то хорошо, но больно голодно.
— Как так?
— Так селяне перестали продукты привозить. Никого кроме патрулей на рынках и не было.
Семёныч скептически посмотрел на пиджак, висевший у Владика на руке и, попросив того приглядеть за товаром, через минуту вернулся со шваброй, не новой, но чистой. Он повесил пиджак на швабру, как на плечики, и тот принял товарный вид.
Вскоре парень, чуть покрупнее Владика, заинтересовался пиджаком. Хлопец назвался Матвеем и сказал, что работает на заводе «Арсенал». Он примерил пиджак и тот сидел на нём как влитой. Девушка молочница в синей корсетке, проходившая с бидоном молока, взглянув на Матвея, бросила – красавчик, — и это решило дело. Сторговались быстро и Матвей рассчитался «керенками».
— Хочу тебе одну вещ подарить, в нагрузку к пиджаку, — сказал Владик, и отойдя в сторону, чтоб никто не видел, показал Матвею красный флажок с надписью: «Мир! Труд! Май!».
— Ух ты! – обрадованно воскликнул Матвей, взяв флажок, — Пошли, с меня пиво.
— Только не свети им раньше времени.
Владик отдал швабру Семёнычу, купил у него пару свистулек, отказался брать леденец, поблагодарил за помощь и пошёл с Матвеем.
Матвей привёл его в пивнушку-стойло и взял пару кружек пива.
— Пусть эта одёжка принесёт тебе удачу, — пожелал Влад, и они стукнулись кружками.
— Слушай, Матвей, — спросил Владик, — что там у вас за заварушка на заводе была в январе? Меня тогда в Киеве не было, а рассказывают все по-разному.
— Так они уголь пришли забирать! Уголь у нас на заводе хранился, а они зарплату три месяца не платили, а уголь хотели забрать! – распалился Матвей.
— Да кто они?
— Как кто? Власти, Центральная Рада. Вот питерские большевики и решили: уголь не отдавать, завод забаррикадировать и начать восстание, чтобы власть от Центральной Рады передать большевикам.
— Так рабочие за большевиков были?
— Ну а как же? Нам же сам Ленин, после нашего письма, гроши передал. Все долги рабочим закрыли. И не только нам, из Питера ещё на пару заводов деньги передали, ребятам из «Гретера» тоже помогли.
— А что потом?
— Потом большевики разбежались, остались только рабочие, и петлюровские гайдамаки завод взяли. Меня в тот день не было, батя мой был, мы вместе на заводе работаем.
— Так что, батя погиб?
— Типун тебе на язык! Нет. Рабочих несколько сотен оставалось, и гайдамаки хотели всех расстрелять. Наши же их тоже прилично положили, пока защищались. Но тут вышел Петлюра, батя рассказывал, и говорит: Мы строим государство для рабочих и крестьян. Нельзя расстреливать рабочих, одураченных большевиками. Если так решите, то расстреливайте и меня.
— Да ты что!
— Да. Короче, всех разоружили и отпустили по домам. А вскоре и большевики в Киев пришли, но лучше бы не приходили.
— Чего так?
— Мы с батей, конечно, пролетарии, но мы же и украинцы, казацкого роду, Морозенки мы, а они…- Матвей расстроенно махнул рукой, и они выпили ещё пива.
— Батя говорит, что для того, чтобы счастье добыть, надо много крови пролить, и своей, и чужой. Но это не по мне.
— А какая власть по тебе?
— Да всякая власть – сучья! — неожиданно зло и громко выкрикнул Матвей, и все на них оглянулись.
— Ладно, брат, мне пора, — вдруг сказал Матвей, допил пиво, и, хлопнув Владика по плечу, выбежал из пивной.
Влад, допивая пиво услышал, как прилично одетый мужчина жаловался своему собутыльнику: Беда! Разрывают великую Россию жидомазепинцы.
Выйдя из пивнушки, Влад предположил, что жидомазепинцы, это прародители жидобандеровцев, и, горько усмехнувшись, пошёл в гостиницу.
Вечером он спустился в уютный дворик между зданием гостиницы и крепостной стеной Лавры. Во дворе, среди деревьев, стоял длинный деревянный стол с лавками, за которым с дюжину мужиков пили чай. Влад присел с краешку. За столом собрались паломники из соседних сёл, несколько киевлян, служитель гостиницы и местный юродивый. Юродивый сидел в дальнем от Влада конце стола, закрыв лицо капюшоном, покачиваясь на лавке взад-вперёд и что-то тихо бормоча себе под нос. Разговаривали, как всегда, о жизни.
— Пора бы немцам домой, в Германию. Сил нет их терпеть, а составы наши с зерном идут к ним и идут.
— Вам, кто в городах, ещё ничего, по квартирам немцы не шляются. А у нас, я из Боярки, тут недалеко, по хатам ходят. Пришли в одну хату, нашли припрятанный шмат сала – хозяина и сало с собой; во второй хате дед просил мешок муки оставить или самого его расстрелять, потому как без муки они с внуком с голоду помрут – и деда и муку забрали. В третьей хате мужик продовольствие сдал, так они всё равно пошарили и ружьё нашли. Тот его с фронта привёз, для охоты. Так и мужика, и ружьё взяли. Короче, всех троих шлёпнули. Офицер немецкий, он по-русски понятно говорил, объяснил, что одного расстреляли за сокрытие продовольствия, второго – за сокрытие оружия, а деда – потому, что сам попросил.
— А я из-под Белой Церкви, так у нас кроме немцев ещё и гайдуки компенсацию за убытки помещицким усадьбам забирают, беда. Мы, правда, усадьбу таки спалили. Сначала спалили, а потом подумали, что надо было сперва добро по хатам растащить, да уже поздно было.
— А чего палили, барин лютый был?
— Не-е. Барин у нас был добрый, но революция всё-таки, как иначе? А теперь – беда.
— Да, надоел Скоропадский со своими немцами хуже горькой редьки.
— Так-то оно так, но все же помнят, что немцев не Скоропадский привёл, а Центральная Рада с Грушевским, чтобы от большевиков российских избавиться.
— Да-а. Когда немцы только в Киев пришли, их главный, Эйхгорн, которого недавно взорвали, на банкете так и сказал: Мы сделаем из Киева второй Париж!
1918г. апрель. Встреча на вокзале главнокомандующего группы войск Киев генерал-фельдмаршала Германа фон Эйхгорна
— Но делали они как-то не по-нашенски, а по-немецки. Сначала на Киевском вокзале заставили всех наших, кто там был, прибрать весь мусор в зале ожидания и вокруг вокзала, а потом всех заставили чистить пути от снега. Это ж начало марта было. С немецкими штыками не поспоришь.
— Это да. А потом они вывезли из города в товарняках несколько сотен калик и попрошаек. Не по-божески как-то.
— Так не православные они, чего ещё ждать от них?
— Но этих как-бы вывезли, а через пару недель устроили облаву на уголовников. Так этих расстреляли прямо на днепровских склонах. Я помню, как приглашали всех желающих киевлян присутствовать на экзекуции.
— Что-то с Парижем не складывается, пора им домой, в Германию.
— Так-то оно так, но они всё-таки помогли избавиться от российских большевиков. Те были хуже немцев.
— Да-а, те народу в Киеве положили – тыщи! И всего за несколько недель.
— Брательника моего прямо на улице расстреляли, за вышиванку. И как под кожушком углядели, суки…- добавил кто-то из местных.
— Митрополита нашего, Владимира, на петровских валах растерзали, — печально молвил служитель гостиницы.
Неожиданно для всех юродивый повысил голос, — Отдали Митрополита на заклание большевикам – будете покараны!
— Так братия думала, что красноармейцы ведут Митрополита на допрос к новым властям, — неуверенно оправдывался служитель.
Но юродивый, казалось, не слышал, и повторял, покачиваясь, — Будете покараны, будете покараны.
— Орда! Чисто орда! Когда большевики удирали, за ними обоз тянулся в несколько сот телег с киевским добром. Чисто орда!
— Не приведи Господи, чтобы вернулись!
Все за столом перекрестились, а юродивый снова повысил голос, — Отдадите Украину-Русь на заклание большевикам – будете покараны!
— Не дай Бог! Эти ироды Святую Лавру из пушек расстреливали, на Феодосиевской маковку снесли, Спаса на Берестове снарядами рушили. Ничего святого для них нет!
Гетман П. Скоропадский. Смотр.
— Неправду глаголете! – в третий раз возвысил голос юродивый, — святое для них – счастье трудового народа, которое при них никогда не придёт. Но за это мифическое счастье они готовы миллионы людей в землю положить. И своих, и чужих.
Неожиданно юродивый резко повернулся в сторону Влада, клобук слетел с его головы, открывая всклокоченные космы. Влад физически ощутил силу его пронзительного взгляда.
— Правду ли я реку, паломник!
Повисла тишина. Влад от неожиданности опустил глаза и тихо прошептал, — Пути Господни неисповедимы.
Постепенно чаепитие возобновилось, а юродивый снова качался на лавке, что-то невразумительно бормоча себе под нос. Влад выждал некоторое время и тихонько ушёл в свой номер. Прозорливость юродивого его изрядно удивила и встревожила.
— Завтра суббота, — подумал Влад, засыпая, — надо будет погулять по Крещатику.
К. Билокур. «Царь-колос».
Сон был необычным. Влад видел перед собой несколько чахлых колосков на тёмном фоне. Колосья были живые и время от времени наливались золотом. Тёмный фон, казалось, прибывал в постоянном движении. Чем дальше от колосков, тем фон становился всё светлее. Там, где он был уже голубым, колоски со всех сторон окружало множество разнообразных и удивительных цветов. Они шевелились, как-бы от дуновений лёгкого ветерка. Видение было тревожным и обнадёживающим одновременно.
Как просто заповедь нарушить.
С трудом даются нам уроки бытия.
И наши, искорёженные души,
Шлифует болью вечности струя.
День третий.
Влад встал с утра пораньше и не спеша пошёл в сторону Крещатика. Первыми пробудились птицы. Ворковали голуби и цвиринькали воробьи. Потом проснулись дворники. Серьёзные мужики в белых фартуках, с чувством собственного достоинства, основательно подметали и поливали киевские улицы.
Миновав Мариинский дворец, Влад взял правее, чтобы поглядеть на Днепр. Солнце начинало пригревать. К его удивлению, несмотря на раннее время, кораблики уже перевозили людей на Труханов остров. Как позже узнал Влад, цивилизованные пляжи открылись лишь в этом, 1918 году, и желающих позагорать на золотом песке в комфортных условиях было предостаточно. Он спустился через Купеческий сад к Европейской площади.
Европейская площадь.
Киев просыпался. Забегали мальчишки-газетчики, предлагая свежую прессу: «Голос Киева», «Русский мир», «Рабочая газета», «Народное дело», «Новости дня», «Відродження» и ещё какие-то польские и немецкие издания.
— Киев русскоязычный, чего и следовало ожидать, — подумал Влад, — хотя я и сам, к сожалению, русскоязычен, хотя почти всю жизнь прожил в свободной Украине.
Киев проснулся. Лязгали трамваи, крякали клаксоны, стучали копыта, шаркали сапоги, шелестели штиблеты, цокали туфельки. На Крещатике было уже полно киевлян и приезжих: аристократичные и чопорные, богатые и элегантные, обеспеченные и самоуверенные, по-купечески самодовольные, по-военному подтянутые, по-деловому строгие, по-модному расфуфыренные, по-хулигански приблатнённые, бедные и настороженные, нищие и внимательные. Киев принимал всех.
Город бурлил под августовским солнцем, круто перемешивая тех, кто до недавнего времени мог вообще не пересекаться на его улицах. Люди беседовали и делились новостями, спорили и торговались, перешёптывались и договаривались, ругались и кричали, как зло, так и радостно.
— Люди как люди, но новое время уже принесло им новые надежды и новые разочарования. Он перешёл в сквер за городской Думой и сел в тень на лавку.
— Пойти продать часы, как в 1911 году – нехорошо, какой-то год сурка получится. Подожду, деньги пока есть. А что делать если в этом времени застряну? Наверное, подожду пару дней и пойду устраиваться на обувную фабрику, что на Цитадельной. К 1926 году надо будет так подняться, чтобы получить квартиру в своём же доме. О том, что будет дальше, думать пока не хочу. Если хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Смейся, не смейся, но я хочу домой, в свой 2007 год.
Захотелось есть, и Влад отправился выбирать кафе, коих было предостаточно. Он выбрал кафе ресторанного типа, но без излишнего шика. Выяснив, что «керенки» принимаются, он хотел взять угловой столик, но тот оказался занят компанией из трёх прилично одетых молодых людей. Рядом с ними освободился столик на две персоны и Влад расположился там. Он заказал жульен с белыми грибами и шницель из телятины с картофельным пюре. Попросил сразу принести клюквенный морс, а кофе с эклером попозже, на десерт. Аккуратно переместив ложечкой жульен на шницель, он начал медленно есть, растягивая удовольствие и невольно прислушиваясь к разговору за соседним столиком.
Один из трёх молодых людей оказался работником «Украинского Телеграфного Агентства», говорил исключительно на украинском языке и был сторонником полного разрыва с Россией. Друзья называли его Дмитрий. Двое других, Алексей и Павел, были служащими Министерства иностранных дел и были не против федерации с Россией.
— Да мы у себя в министерии делаем больше, чем можем, хотя, конечно, и меньше, чем нужно, — как бы оправдывался Алексей, — вопросы наваливаются как снежный ком.
— Да, да, — подтвердил Павел, — сотрудников мало, а квалифицированных специалистов – практически нет.
— Мій шеф розповідав, як нещодавно обурювався пан Гетьман: Де ті українці, які готові будувати нову Україну? Всі хочуть бути міністрами, навіть ті, хто не надаються на це! Ніхто не хоче працювати! Вони звикли до театру, їм важна не суть, а форма.
Гетман Павел Скоропадский.
— Дело даже не в форме, поддержал Павел, — полно негодяев, прячущихся за вышиванку, как за броню, чтобы безнаказанно вредить Украине.
— На жаль в Українській Державі, при владі є діячі, що сповідують єдину та неподільну Росію, а це шлях до нової окупації. А багато українських досвідчених політиків відмовляються від посад, аби критикувати владу Гетьмана, не несучи відповідальності.
— К сожалению, вместо того, чтобы помочь селу, мы снова поддерживаем латифундистов, — говорил о своём Павел.
— Так пан Гетман у нас и есть самый крупный землевладелец, — напомнил Алексей.
— Не все одразу. Нам конче треба від Москви відірватися і створити боєздатну армію.
— Так немцы и австрийцы делают всё, чтобы у Украины не было сильной армии, — сокрушался Алексей.
— А моєму шефові пан Гетьман похвалився, що москалям признали балтійську фльоту, а нам – чорноморську, але не всю. Підводні човни забирають німці, бо як вони заявили, Україні потрібна лише оборонна фльота.
— Дай Бог, хоть так, — обрадовался Алексей, — а то российские большевики лишь имитируют работу над мирным договором с нами. За сильную Украину! – произнёс Алексей и Влад, услышав звон бокалов, пригубил морс.
— Москалям довіряти не можна. Імперія залишається імперією, хоч за царату, хоч за совєтів. Вони не здатні домовлятися на рівних. Або ти під ними, або – ворог.
— Не уверен, — сказал Павел, — мы столько лет вместе, как один народ. Мне кажется в федерации с Россией мы были бы сильнее.
— Я тоже так думаю, — поддержал Павла Алексей.
— Федерація, це кінець самостійної України. Невже досвід Хмельницького нічому не навчив?
Здание «Центральной Рады».
— Не знаю, — неуверенно сказал Павел, — у нас, кстати, в министерии делегация с Кубани была. Хотят присоединиться к Украине.
— У нас в Агенції також були. Мій шеф, Донцов, обіцяв організувати їм зустріч з паном Гетьманом.
— Это ж потомки украинских казаков, — сказал Алексей, — на Кубани украинская речь звучит чаще, чем в Киеве.
— І вам вже час переходити на рідну мову.
— Не всё сразу. Дмитрий, ты же прекрасно знаешь русский, а разговариваешь принципиально только на украинском. Неужели не делаешь исключений? – спросил Алексей.
— Лише за ради дам, які не розуміють української.
— Тогда с нами на русский можешь не переходить, — рассмеялись друзья.
— За дам! – воскликнул Павел, и друзья снова чокнулись.
— Дамы, солнце и море – это прекрасно! – сказал Алексей, — жаль, что Крымское правительство тянет время, никак не может политически самоопределиться.
— Крим, це інтегральна частина України і без політичного самовизначення. Для вирішення цього питання – економічний бойкот, в разі потреби – бльокада півострова з нашої сторони.
— Это же недемократично! — воскликнул Павел, — они должны самоопределиться.
— Я тоже думаю, что это должно быть решение Крымского правительства, — поддержал Алексей.
— Їм треба допомогти прийняти правильне рішення, аби інтегральна частина України не перейшла під владу ворожої держави.
— А большевики в России, между прочим, землю крестьянам отдали, — сказал Павел.
— Не будь наївним. Коли Мануїльський спитав мого шефа: Донцов, ви порядна людина, чому ж ви не більшовик? Той відповів: Саме тому, що порядна, Мануїльський.
— Мне кажется, что нас ожидают большие потрясения, — сказал Алексей.
— А мені здається, що всі ми тут, у Києві, танцюємо на вулькані.
Официант рассчитал молодых людей, и они покинули кафешантан, а Влад перешёл к десерту. До этого он был так поглощён чужим разговором, что забыл о вкусе еды. Когда он остался наедине со своими мыслями, он не спеша доел десерт, расплатился и вышел на воздух. Из купеческого сада доносились звуки духового оркестра.
Вернувшись в гостиницу и умывшись, Влад решил, что сегодня уже никуда выходить не будет, а завтра отправится на службу в Успенский Собор. Воскресенье, как никак.
Ночью Владу приснилась церковь Спаса на Берестово, такой, какой он привык видеть её с детства. Над церковью кружила воронья стая. Стая была так велика, что закрывала собою небо, а карканье сливалось в непрерывный гул.
Вбирает времени поток
Людские судьбы,
Несёт в далёкое Ничто
Века и будни,
Но мир грядущий необъятен,
Вне времени и вне пространства,
Когда-то жившим предназначен
Для тайных странствий.
День четвёртый.
Направляясь на воскресную службу, Влад обратил внимание на место над экономическими воротами, где до 1709 и после 1999 года был герб гетмана Мазепы. В картуше герба он увидел икону «Всех Святых», написанную на тёмном фоне. Ранее ему казалось, что герб закрашен чёрной краской.
— Вот тебе на, — подумалось ему, — оказывается большое видится на большом расстоянии, а малое – на малом.
На службу он попал вовремя и отстоял всю до конца, но не столько молился, сколько размышлял. Атмосфера в храме была не столь благостна, как в 1911 году, а несколько тревожна. Многие надеялись, что самое страшное уже позади, как обычно бывает перед более тяжкими испытаниями. Влад воспринимал церковь как место для медитации. Он был верующим, но не религиозным, считая религии уделом прошлого, а веру — будущего.
Вспоминая и оценивая всё, что услышал и увидел за последние три дня, он удивлялся схожести с его временем. Слава Богу, Россия на нас не нападает, как сто лет назад. Эпизод с Тузлой, конечно, настораживает, но не будут же они нарушать наши границы и убивать украинцев за то, что мы хотим говорить на своём родном языке и видим историю иначе, чем московские власти. Тем более, что за советское время всё переплелось родственными связями. А в остальном, схожего много. Все власти также лишь имитируют заботу о людях, квалифицированных специалистов не хватает, негодяи прячутся в вышиванки, единства в народе и у политиков нет, с землёй – проблемы. Многим рабство с московской подкормкой дороже свободы. Но в то же время, трухановские пляжи – также привлекательны, сады – также прекрасны, кухня – вкусна и дамы – желанны. А главное, есть люди, готовые жизнь положить за свободную Украину. Раз уж двадцатый век прошёл под игом империи, будем надеяться на двадцать первый.
Киевская Дума. Март 1917.
К его удивлению оказалось, что гражданской войны в Украине не было, спаленные усадьбы, это ещё не война. Война, конечно, была, но не гражданская, а за власть России над Украиной. Да и большевики в Киеве были в основном засланные из Питера, а киевских рабочих Ленин подкупал «керенками», включив печатный станок. Тем горше было знать, чем всё это закончится. Отдадут Украину на заклание российским большевикам и будут покараны голодомором. Не дай Бог быть очевидцем!
— Будете покараны, будете покараны, — звенел в голове глас юродивого.
-Так для чего же я здесь? Меня несёт, как песчинку, в мощном потоке Времени и я не могу ни на что повлиять. Мне непонятна последовательность перемещений и цель всего, что происходит. Я никто, сторонний наблюдатель, не влияющий на события. И я очень, очень хочу домой, в своё время, — размышлял Влад.
Служба заканчивалась. Кто-то дёрнул его сзади за безрукавку. Влад оглянулся и увидел мальчишку, показавшегося ему знакомым. Тот, кивнул ему в сторону выхода и проскользнул наружу.
— Чего тебе? – спросил Влад, выйдя на воздух и узнав в пришельце мальчишку-газетчика.
— Ждут тебя.
— Кто?
— Сам увидишь, — ответил парнишка и направился к экономическим воротам. Влад шёл за ним, не догадываясь кто бы мог здесь его ждать. Проходя под Всехсвятской церковью, мальчишка сунул ему в руку свежий бублик.
— Сдача, — улыбнулся он, — на дорожку.
— Спасибо, — автоматически ответил Влад, не врубаясь в то, что происходит.
Уже увидев церковь Спаса на Берестове, он неожиданно услышал сзади голос юродивого.
— До дому собрался?
Тот стоял, прислонившись к торцу одноэтажного строения, которое в 1926 году перестроят в его родной дом.
— Хотелось бы, — неуверенно ответил Владик.
— Давай, давай. Не ча тебе здесь боле шастать.
— Так не по своей воле.
— Ой ли?
Влад молчал, опустив глаза.
— Чё мнёшься?
— Не уверен, смогу ли.
— Пошли, подсоблю.
Они втроём приблизились к стене, на то место, где его расстреливали в сентябре 1941 года. Влад присел с бубликом в руке, прижавшись спиной к древней кладке и закрыл глаза. Юродивый возложил ему на лоб свою костлявую руку, и он растворился в этом мире.
Універсал
Української Центральної Ради
(IV)
(Уривок)
Твоєю силою, волею, словом стала на Землі українській вільна
Народня Республіка. Справдилась колишня давня мрія батьків твоїх,
— борців за вольности і права трудящих.
А тим часом петроградське правительство народніх комісарів,
щоб привернути під свою владу вільну Українську Республіку,
оповістило війну Україні і насилає на наші землі своє військо,
красногвардійців-большевиків, які грабують хліб у наших селян і
без всякої плати вивозять його в Росію, не жаліючи навіть зерна,
наготовленого на засів, вбивають неповинних людей і сіють скрізь
безладдя, злодіяцтво, безчинство.
Однині Українська Народня Республіка стає самостійною, ні від
нікого незалежною, вільною, суверенною державою українського
народу.
Зо всіма сусідніми державами, як то: Россія, Польща, Австрія,
Румунія, Туреччина та инші, ми хочемо жити в згоді й приязні, але
ні одна з них не може втручатися в життя Самостійної Української
Республіки.
Всіх громадян самостійної Української
Народньої Республіки кличемо непохитно стояти на сторожі добутої
волі та прав нашого народу і всіма силами боронити свою долю від
усіх ворогів селянсько-робітничої самостійної Республіки.
«Мы идем огнем и мечом устанавливать советскую власть. Я занял город, бил по дворцам и церквям. 28 января Киевская Дума просила перемирия. В ответ я приказал душить их газами. Сотни генералов, а может, и тысячи, были безжалостно убиты… Так мы мстили. Мы могли остановить гнев мести, однако мы не сделали этого, потому что наш лозунг — быть беспощадными!»
М. Муравьёв.
«Ленинский кабинет, ведя сложную игру „в украинский суверенитет“, провозгласил РСФСР нейтральной державой, переложив ответственность за действия войск Муравьева и Антонова-Овсеенко на большевистское правительство Украины в Харькове, хотя эти войска и не думали подчиняться украинским товарищам».
В. Савченко.
Мій кінцевий ідеал був: бачити Україну, вкриту невеликими власницькими високопродуктивними господарствами, постачаючими буряки до цукроварень, які повинні стати акційними; притому заводи мусили б мати частину капіталу в дрібних акціях, аби дрібні хлібороби мали можливість їх купувати. Зрозуміло, що такого порядку важко було осягнути зразу і що він не міг бути заведений одним розчерком пера. Однак, я переконався, що в політичних справах, які вимагають рішучості, годі шукати активної підтримки у старого покоління українців.
П. Скоропадський.
Під час підготовки повстання для повалення гетьманату Скоропадського, шукаючи скрізь з усіх боків забезпечення успіху своєї справи, ініціатори руху увійшли в переговори з представниками російської совєтської мирової делегації Х. Раковським і Д. Мануїльським для координації наших виступів під час повстання. Вони згоджувалися піддержувати нас не активно, а усиленням своєї розвідочної діяльності на фронтах, щоб тим притягати увагу німецько-гетьманських військ. Вони зобов’язувалися визнати той лад, який буде встановлено новою українською владою, й абсолютно не втручатись у внутрішні справи Української Самостійної Народної Республіки. З свого боку ми обіцяли легалізацію комуністичної партії на Україні.
В. Винниченко.
Без ВЧК и других подобных карательных репрессивных органов советская власть существовать не может. Надо расширить применение расстрелов. Без этого построить социализм невозможно. Советую расстреливать заговорщиков и колеблющихся. Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не менее ста заведомых кулаков, богатеев, кровопийц. Отнять у них весь хлеб. Назначить заложников. Сделать так, чтобы на сотни верст народ видел, трепетал, знал, кричал… Найдите людей потвёрже. Допустимо и возможно, что погибнет и девяносто процентов населения, чтобы оставшимся в живых десяти удалось дожить до всемирной революции и до социализма.
В. Ленин.
Киев 2020 год.
