КИЕВСКИЕ ПАЛОМНИЧЕСТВА (3)

КИЕВСКИЕ ПАЛОМНИЧЕСТВА (3)

 

Печерск

Я стою на петровских валах И гляжу на Печерскую Лавру. Вижу солнце на куполах И кресты, пережившие травлю. Быть придётся в иных мирах И узнать запредельную тайну, Но на этих Печерских горах Навсегда своё сердце оставлю. С. Кабыш

1941.

 

Выпускник исторического факультета киевского госуниверситета Владислав Мамай страстно мечтал увидеть дореволюционный Киев. Волею случая он был перенесён из 2007 в 1911 год. Уже через несколько дней он не менее страстно желал вернуться в своё время, но попал в Киев 1971 года.

 

Столица Украинской Советской Социалистической Республики и гражданин Украины оказались чужды, а в некоторых случаях и враждебны друг другу. И поэтому Влад не переставал надеяться на возвращение домой, в своё время и делал для этого всё, что мог — искренне молился.

 

День первый.

 

Влад проснулся от утреннего холода. Начинался новый день. Окинув взглядом окружающий мир, и заметив некоторые изменения, он в первую очередь осмотрел себя. Он по-прежнему оставался подростком и в той же одежде. Влад проверил карманы и убедился в наличии швейцарского ножа, японских наручных часов, которые почему-то остановились и кошелька с деньгами и крестиком на серебряной цепочке. Во внутреннем кармане кожаной безрукавки был маленький красный флажок на деревянной ручке. Он поёжился, высморкался в платок, потянулся и осмотрел окрестности внимательнее.

 

Первое, что бросилось в глаза, это то, что вокруг усыпальницы не было никакого забора. Обе горки, и та, что тянулась за сараями, и та, что была между церковью и парком Славы были ровные и лысые. Ни одного дерева или кустика. Проход между ними был метров десять шириной. Влад пошёл через сад, раскинувшийся между церковью и двором, и дальше, вдоль сараев. Дом

 

Панорама Лавры со стороны Аносовского сада (Парка Славы).

 

был на месте, как и выглянувшее из-за церкви училище культуры. Одноэтажное здание правительственного гаража, которое Влад знал, как галерея «Лавра» также было на месте. Недалеко от четвёртого подъезда, ближнего к усыпальнице Юрия Долгорукого, он заметил деревянную беседку, а над сараями – пару голубятен.

 

В конце двора бетонного забора не было, а до самой лаврской стены красовался яблоневый сад. Из-за дома выглянула лаврская колокольня. Её купол был коричневого цвета и не отражал лучей поднимавшегося солнца. Вдалеке послышались непонятные звуки, напоминающие салют, приглушённые расстоянием. Коричневость купола тревожила своей необычностью. С неба донёсся звук гудящих моторов. Влад поднял голову и замер. Он даже не стал пересчитывать самолёты, увидев, что они с немецкими крестами на крыльях, знакомыми по документальным фильмам. От страха его начало подташнивать. Голова отказывалась переваривать информацию, а желудок, как ни странно, начал урчать. Самолёты летели куда-то в сторону Борисполя. За что, Господи, за что? – билось в его голове. Влад подобрал пару спелых яблок и механически, не ощущая их кисло-сладкого вкуса, стал жевать.

 

— Молодой человек, вы пришли в наш двор дегустировать яблоки профессора Садовского?

 

Перед ним стоял пожилой, худощавый мужчина в сером плащике и берете.

 

— Добрый день. Извините, пожалуйста, желудок от голода взбунтовался.

 

— День не добрый, яблок не жалко, но всё же, что вы ищите в нашем дворе?

 

— У меня тут родственники должны жить. Я Владик, а как я могу к вам обращаться?

 

— Меня зовут Самуил Моисеевич, а вы, значит, родственников ищете?

 

— Да. Моя фамилия Мамай, хотя у родственников может быть другая, я не помню.

 

— В этом доме все друг друга знают. Его отстроил под жильё кооператив «Кожевенник» в 1926 году. Первый кооперативный дом в Киеве был, но деньги потом жильцам отдали и сказали, что дом будет государственный. А с такой фамилией здесь жильцов нет и не было. Ну а вы, юноша, или что-то скрываете или большой оригинал.

 

— Почему вы так решили?

 

— Так последние недели все бежали отсюда, а вы сюда.

 

— Самуил Моисеевич, я пока сюда добирался, меня малость контузило при бомбёжке, с памятью проблемы. Подскажите, пожалуйста, какое сегодня число?

 

— Пятый день как немцы в Киеве. Сегодня вторник, двадцать третье сентября.

 

— 1941, – то ли спрашивая, то ли утверждая сказал Влад удручённо.

 

— Совершенно верно, – кивнул головой Самуил Моисеевич.

 

Господи, прости меня грешного. За что мне это наказание, за что? Ну ладно бы сорок пятый, — никак не мог успокоить свои мысли Влад.

 

— Почему же вы не эвакуировались, Самуил Моисеевич?

Немцы едут на Печерск. Улица Кирова (Грушевского).

 

— Я, молодой человек, пенсионер. Я уже не в том возрасте что бы бегать, а главное  бежать мне некуда и не к кому.

 

— Так бежать надо было не к кому, а от кого, от немцев! Вы же, вероятно, еврей?

 

— Не вероятно, а всенепременно. А что немцы? Всё-таки нация цивилизованная, чего от них бежать?

 

— Цивилизованная, но евреев истребляют, как и коммунистов.

 

— Я не коммунист, я бухгалтером работал на обувной фабрике, а сейчас я на пенсии. Ну какой смысл меня истреблять?

 

— На вопросы смыслов я сейчас ответить не готов, но прошу вас, Самуил Моисеевич, назовитесь при регистрации хотя бы караимом.

 

Неожиданно тот грустно рассмеялся.

 

— Это могло бы быть смешным, если бы не было таким печальным, — удивился Влад.

 

— Да, конечно, но караим, Горелик Самуил Моисеевич – это интересно. Вы необычный молодой человек. Вон, кстати, Мария Петровна вышла. Она у нас сейчас и за дворника, и за управдома. Вам с ней непременно надо поговорить, а я пойду к знакомому в серый дом схожу, потому как прогулки по Аносовскому саду уже не могут доставлять удовольствие. До свидания, молодой человек.

 

— До свидания, Самуил Моисеевич.

 

Влад посмотрел на крепкую женщину в рабочей одежде и перед тем, как поговорить с ней, решил подкорректировать свою легенду, но времени на размышления она ему не дала.

 

 

Печерская гимназия (Национальный транспортный университет).

 

— Иди сюда. Что ты делаешь в нашем дворе?

 

— Родственников ищу, Котовы фамилия.

 

— А ты кем Михаилу Павловичу приходишься?

 

— Так он мне вроде как дядя двоюродный. Но меня, пока сюда добирался, малость контузило при бомбёжке, с памятью проблемы, могу чего-нибудь и перепутать.

 

— А документы какие есть?

 

— Нет у меня после той бомбёжки ни документов, ни родных.

 

— Котовы с двадцать третьей эвакуировались.

 

Влад обрадовался, но старался этого не показать. Именно на это он и рассчитывал. Уважаемого профессора должны были эвакуировать вместе с семьёй, как-никак лауреат Сталинской премии.

 

— Куда же мне теперь?

 

— У Котовых, в трёхкомнатной квартире, без документов, тебе делать нечего.

 

— Да мне хоть куда-нибудь.

 

— Ладно, у меня во втором подъезде Розенманы эвакуировались и ключи мне оставили. Поживёшь пока, а там посмотрим, может и война скоро закончиться.

 

— Это вряд ли.

 

— Ишь, грамотный какой. Лет-то тебе сколько?

 

Влад подумал, что чем меньше лет, тем меньше спрос, но полтора метра роста никуда не спрячешь.

 

— Двенадцать.

 

— А звать как?

 

— Владик.

 

— Слушай, Владик, я не очень-то понимаю, как ты жить собираешься. У тебя деньги какие-то или вещи ценные остались? Тебе ж кормиться как-то надо.

 

— Осталась мелочь серебряная, ещё царская. Нож есть дорогой, с разными лезвиями. Жалко продавать, но что поделаешь. Если меня не кормить, мне будет совсем плохо.

 

— Ладно, будешь мне по хозяйству во дворе помогать. Завтра с утра пойдём на базар.

 

Мария Петровна отвела Владика во второй подъезд, на третий этаж и завела в квартиру.

 

— Плохо, что ты без документов. Может, мы тебя как сына Фимы Розенмана оформим? Вроде как ты не успел эвакуироваться.

 

У Влада подкосились ноги, и он сел на табурет.

 

— Мария Петровна, умоляю, не надо! Я готов в сарае жить, а не в этой квартире, только не делайте этого. Давайте не будем из племянника Котова делать сына Розенмана.

 

Немецкий мотоциклист и киевляне.

 

— Чего ты так всполошился? Нет так нет, а Михаил Павлович вернётся, когда война закончится, мне и спасибо скажет.

 

— Обязательно, Мария Петровна. Профессорское спасибо может дорогого стоить.

 

— Ладно, отдохни с дороги, а у меня дел невпроворот. Моя квартира, напротив. Не забудь, завтра с утра на базар.

 

Влад увидел узкую кровать и опустился на неё. Хотелось выть. Где ты, счастливое время застоя? Он не знал, сколько времени так просидел, но его потянуло к усыпальнице, в надежде на то, что он сможет покинуть 1941 год. В шкафу он нашёл не новый, но вполне приличный пиджак. Проверил карманы, они были пусты. Пиджак оказался великоват, но это было лучше, чем просто безрукавка. Он надел его и вышел во двор.

 

В беседке сидели Самуил Моисеевич и две женщины средних лет.

 

— Здравствуйте, Самуил Моисеевич. Как там ваш знакомый в сером доме?

 

— Плохо. Всех выселяют. В сером доме будет немецкая комендатура. К сожалению наши сараи и огороды реквизируют для хозяйственной части комендатуры. Знакомьтесь, барышни, это Владик, как оказалось, племянник Михаила Павловича. Женщины с любопытством оглядели Владика.

 

— Владик, это сёстры, Дора Абрамовна и Дуся Абрамовна Сиделкины, из двадцатой квартиры.

 

— Очень приятно, — ответил Владик, а женщины кивнули головами.

 

— Вы представляете, этот молодой человек предлагал мне зарегистрироваться у немецких властей караимом.

 

— Зачем? – удивилась Дуся Абрамовна.

 

— Для безопасности, – ответил Самуил Моисеевич.

 

— Немцы вовсе не такие варвары, как писали большевистские газеты, – сказала Дуся.

 

— Таки да, – подтвердил Самуил Моисеевич, — Точно также писали о них в 1914 году. Я помню. А на деле, когда немцы были в Киеве, в 1918 году, то повесили только троих, да и то, только потому, что убили Эйхгорна. Можно подумать, что никто не помнит, как было при Скоропадском.

 

— Не так страшны немцы, как то, что большевики минировали в Киеве все здания, представляющие ценность и они могут быть взорваны в любой

 

Немецкие солдаты на Крещатике.

 

момент, – добавила Дора Абрамовна, – Лучше иметь дело с немцами, чем с большевиками. Они не будут делать того, что делали наши: арестовывали, высылали, расстреливали.

 

— Да, да, – поддакивала Дуся, – немец знает кого нужно бить, он будет бить партийцев.

 

— Раньше, если человек шёл на войну, то он защищал своё имущество, выступал за свою веру, за царя, а теперь – у человека отняли всё, и он должен сложить свою голову за наших правителей – бандитов? – возмущалась Дора Абрамовна.

 

— Красные всё время отступают. Да кто им будет воевать? – сокрушался Самуил Моисеевич, – За двадцать минут опоздания на работу – шесть месяцев тюрьмы. Так разве наши рабочие будут воевать?

 

Разминирование немцами музея Ленина.

 

— Нет у советского народа такого настроения, чтобы дать отпор поганому немчуре, поддержала Дора Абрамовна, – Много недовольных есть, особенно среди крестьян. Дали бы землю в собственность, как раньше, так знал бы он тогда, что защищать. Я думаю, что тут правительство здорово прошляпило.

 

— Я слышала, — сказала Дуся, – что всё, что писалось о немцах в наших газетах, о их зверствах – это делалось с агитационной целью. Снимки повешенных немцами, которые публиковались в газетах – это могли быть люди, совершившие какие-нибудь преступления, которые по законам военного времени караются смертью. Мирному населению, которое ничего не будет делать вразрез с интересами новых властей – бояться нечего.

 

— Я не хочу быть Кассандрой, но устами младенца глаголет истина, – сказал Владик, – Хотите – верьте, хотите – нет, но я не могу этого не сказать. Война будет кровавой и долгой, но Советский Союз – победит. А фашисты будут уничтожать не только партийцев и военнослужащих, но и евреев.

 

— За что? – удивилась Дуся.

 

— За то, что они евреи, – ответил Влад.

 

— Но это же бессмысленно! – воскликнул Самуил Моисеевич.

 

— Самуил Моисеевич, я уже говорил, что не готов сейчас обсуждать смыслы, но, когда появятся объявления, что все жиды Киева должны собраться на улице Мельника, а это произойдёт очень скоро, – это будет приглашение на смерть. Что делать, я не знаю, – и Влад, не дожидаясь ответа от недоверчиво смотревших на него соседей, ушёл к усыпальнице Юрия Долгорукого.

 

Прислонившись спиной к стене церкви, обращённой к Днепру, он очень долго молил Всевышнего забрать его куда угодно из сентября 1941 года. Когда совсем стемнело и Владик начал дрожать от холода, ему пришлось вернуться в квартиру, где, закутавшись в какие-то тряпки он согрелся и заснул.

 

Сон был страшен. Ему снились кадры кинохроники о войне, где он был не наблюдателем, а участником событий. Самолёты, танки, взрывы, разрушенные дома и измождённые лица людей в полосатой одежде. Видеть лица было страшнее всего, но он не смог заставить себя ни отвернуть взгляд, ни отрубиться.

 

Счастливый вечер, суббота,

Предвкушение воскресного, летнего дня.

Спасибо, Господи, за то,

Что на свете ещё не было меня.

(21 июня 1941 г.)

 

Советские военнопленные на марше.

 

День второй.

 

На следующий день Мария Петровна разбудила Владика с утра пораньше, и он помог перетаскать ей с погреба на кухню всё, что можно было хранить в квартире. Также они перетаскали из сарая инструменты и всё, что Мария Петровна считала наиболее ценным. Многие соседи делали тоже самое, потому что сараи должны были реквизировать, а рисковать никто не хотел.

 

После этого, Владика накормили какой-то кашей и пока Мария Петровна собиралась на базар и давала указания дочке Неле, он рассматривал на кухне отрывной календарь. На небольшом прямоугольном листочке было написано следующее: 1941. Двадцать четвертый год Великой Социалистической Революции. Сентябрь. 24. Среда. Скороговорки. Сыворотка из-под простокваши. У нас на дворе погода размокропогодилась.

 

Скороговорки явно для дефективных, если их вообще можно назвать скороговорками, — удивился Влад.

 

На левой стороне листика был нарисован кот, стоявший на пеньке с зонтиком в руках, а вокруг него длинные узкие лужи.

 

— Ай какой сильный дождь, какие огромные лужи! Как я теперь отсюда выберусь? Ребята, помогите коту пробраться по сухому месту! Через лужи перепрыгивать нельзя.

 

Угол Лаврской и Цитадельной улиц.

 

Владик быстро глазами нашел решение этой детской задачи. С котом все ясно, а для меня это действительно главный вопрос на сегодняшний день: «Как я теперь отсюда выберусь?».

 

Зашла Мария Петровна, с плетёной корзинкой и они отправились на базар. Пока они шли по Цитадельной улице, Мария Петровна рассказала Владику, что тяжелее всего было в августе, когда немцы бомбили окрестности дома, а на горке располагалась женская зенитная батарея. Жители дома бегали прятаться во время бомбёжек в подвалы Успенского собора, которые служили бомбоубежищем, а некоторые оставались во дворе. За садом профессора Садовского, есть ворота в горе, в виде арки, и жильцы устроили там бомбоубежище, установив дощатые перегородки вширь ворот и засыпав место между перегородками землёй и песком. Людей там помещалось немного и большинству все равно приходилось при бомбёжках бегать в Лавру к Успенскому. Сейчас хоть немцы и в Киеве, но без бомбёжек спокойнее.

 

На базаре сельские жители продавали продукты, а горожане торговали кто чем мог. Ходили советские деньги и процветал бартер. Сначала Мария Петровна купила себе молоко и творог, а потом помогла сторговать Владику, за серебряную царскую мелочь не только килограмм пять картошки, но и старый потертый вещмешок, куда картошку и сложили. Хозяйка, продавшая все это добро, показала Владику как удобнее завязывать вещмешок, которым он раньше никогда не пользовался.

 

Потом они подошли к мясникам, и Мария Петровна помогла выбрать кусок просоленного сала у бородатого мужика. Влад показал свой швейцарский нож. Мужик внимательно всё осмотрел, от большого лезвия до шила, пинцет и зубочистку, проверил лезвие на торце деревянного стола и глаза его загорелись. Но Влад не хотел так просто расставаться со своим сокровищем и сказал, что отдаст его только за выбранный кусок сала и литр мёда.

 

— Так я мёдом не торгую, – сказал мужик, разводя руками.

 

— Ну нет, так нет, — сказал Влад, собираясь уходить.

 

Мужик засуетился, попросил подождать, сказал соседке чтобы та присмотрела за товаром и куда-то убежал. Вскоре он появился с горшочком густого янтарного мёда. Литра там, конечно, не было, но Влад кобениться не стал, и отдал нож за кусок сала, завернутого в серую тряпку, и горшочек мёда. Всё это он сложил в свой вещмешок, и они направились домой.

 

— Мария Петровна, так Вы управдом? – решился спросить Владик.

 

— Нет Владик, я дворник. Управдом наш был партийный и вместе со всей семьёй эвакуировался, а я как-бы выполняю его обязанности. А что?

 

— Решать Вам, но в оккупированных городах немцы заставляют управдомов составлять списки евреев и коммунистов. Печально сдавать своих соседей на смерть.

 

— Так уж и на смерть? – поразилась Мария Петровна. Ладно, что-нибудь придумаем.

 

Базар.

 

Зайдя во двор Влад заметил в беседке пожилого мужчину и несколько женщин о чем-то болтающих.

 

— Опять собрались советскую власть хаять. И раньше не любили, а теперь совсем разошлись, особенно Степаныч, самостийнык, Господи прости, – пробормотала Мария Петровна.

 

Влад занес все продукты на кухню, и похваставшись перед Нелей мёдом, оставил там всё, кроме вещмешка. Все-таки они договорились, что его будут подкармливать.

 

— Ой, Владик, я и забыла. Я Маруське головку чеснока должна – пойди отнеси ей пожалуйста.

 

— А как я её узнаю?

 

— Спросишь кто Маруся Шевченко из тринадцатой квартиры.

 

Марусей оказалась молодая симпатичная женщина с серой шалью на плечах. Кроме неё в беседке сидел плотный, пожилой мужчина в пиджаке на свитер и две женщины. Одна в плащике, простоволосая, с сильной проседью и уставшими, печальными глазами. Другая в приталенном жакете, беретке, с колючим взглядом и опущенными уголками губ.

 

— Здорово! Так ты Котов? – спросил мужчина.

 

— Моя фамилия Мамай, а зовут меня Владик, – ответил тот и высморкался в платок с украинским орнаментом.

 

— Козак! Повезло тебе, твоё поколение будет жить в вольной Украине!

 

— Вы даже не представляете себе насколько вы правы.

 

— Меня зовут Иван Степанович, это Марина Ивановна, он кивнул головой на седую женщину, а это – Наталья Андреевна. Марусю ты уже знаешь.

 

— Я Владик, — повторил тот, усаживаясь на краешек лавки.

 

— С немецкими войсками идёт уже организованное украинское правительство. Это уже не те предатели, что продались жидам за деньги. Лучшие сыны украинского народа сосланы в Сибирь, а лучшие руководители – расстреляны, – продолжил прерванный разговор Иван Степанович.

 

— Советской власти приходит конец. Везде разруха, паника и развал тыла. Жиды сорвали войну. Они же первые посеяли панику и разруху. Они довели страну до катастрофы, — возмущалась Наталья Андреевна, – За двадцать три года для армии ничего не сделано, занимались разговорами и пели друг другу дифирамбы, а в учреждениях и на предприятиях процветали подхалимство и бюрократизм. Нельзя было допускать евреев к руководящей работе, а сейчас приходится за всё это расплачиваться.

 

— Я не понимаю, зачем СССР ввязался в войну с Германией. Трудно нам было воевать с Финляндией, а немцы ведь гораздо сильнее. Сейчас уже нет продуктов, а что будет потом? Урожай пропадёт. Несчастная эта война, — запричитала Маруся.

 

— Эх, расстреливали лучших украинцев, потому что жидам надо было занять должности получше. Из-за этого и Любченко Панас Петрович застрелился. Вот если бы он дожил до наших дней, а то нет нашему народу вокруг кого объединяться, — расстраивался Иван Степанович.

 

— На Украине будет власть УНР во главе с Левицким Андреем Николаевичем, – успокаивала его Марина Ивановна, – А дни советской власти уже сочтены. Гитлер задался целью покончить с коммунизмом и ради этого он сговориться с Англией.

 

— А может немцы на Украине утвердят власть Гетмана? Хоть он и будет ставленником фюрера, но это будет наш, украинский гетман, как Скоропадский – с надеждой сказал Иван Степанович.

 

— Лишь когда немцы возьмут Украину, тогда она начнёт процветать, лишь тогда станет хорошо жить на Украине, – убеждала Наталья Андреевна, – Я понимаю, что кто бы не победил, Украина уже России принадлежать не будет, можно считать, что для России она уже потеряна.

 

Немецкие солдаты на лаврской колокольне.

 

— Надеюсь, что так, – поддержал её Иван Степанович, – У нас существовала только видимость власти. Наша власть способна была только преследовать внутренних врагов и оказалась неспособной организовать сопротивление своему врагу. Теперь власти решили за нашими спинами, оставив нас в Киеве, биться с немцами, не жалея старинного города. Немец больше заботится об исторических ценностях, чем советская власть!

 

— Мы теперь без власти, что хотим – можем делать, – хвасталась Маруся, — что это за власть, когда дала машины для своих жён, чтобы их увозить, наворовали денег и удрали. Двадцать три года нас мучили, все мы давали и давали, и на займы подписывались, всё это надоело, никакого толку нет, может сейчас вздохнём свободней. Мы верили нашим вождям, а они нас оставили. Тысячу лет стоял Киев, мать городов русских, и вот Москва обрекает его вместе с жителями на поругание.

 

— Почему на поругание? – не согласилась Наталья Андреевна, – Немцы – культурный народ, и бояться их надо только евреям и коммунистам, а остальные могут быть спокойны.

 

— Да, – согласился Иван Степанович, – убивают немцы на поле боя и выехавших из Киева беженцев, а в городе – только командный состав да коммунистов, да ещё НКВД, а с жителями обращаются хорошо.

 

— Кончилось это царство хамства, лжи и крови, – устало сказала Марина Ивановна,

— Советское правительство – это кучка идиотов, цепляющихся за власть, ускользающую из их рук. Ни один порядочный командир не должен воевать против немцев. За что воевать? За Сталина? За кучку разбойников,

 

Баррикады на Крещатике.

 

которые двадцать три года над нами издевались хуже, чем фашисты? Они пишут о зверствах фашистов, а что они сами делали – в ЧК, ГПУ, НКВД? Я испытала их инквизицию в 1938 году, в Лукьяновке. Теперь у меня взяли на убой сына и хотят, чтобы я восхищалась? Нет, довольно, меня уже на этом не поймаешь.

 

В это время со стороны центра города послышались приглушённые взрывы. Все решили, что это подпольщики начали взрывать Киев с его жителями, в надежде нанести урон и немцам. Женщины разошлись по квартирам, а Владик с Иваном Степановичем поднялись на горку. Вдалеке, со стороны Крещатика начал подниматься в небо дым от пожаров.

 

— Плохо дело, – огорчился Иван Степанович, – непонятно, что теперь будет, но уж точно ничего хорошего.

 

— У меня есть удивительная купюра в десять гривен, – сказал Владик, – Я думаю она вас заинтересует.

 

— Покажи, казак.

 

— Она не со мной сейчас. Может, я к вам завтра утром зайду?

 

— Заходи, казак Мамай, часикам к девяти. Я в пятой квартире живу. До завтра.

 

— До свидания.

 

Начало пожара на Крещатике.

 

Иван Степанович ушёл к себе домой, а Влад отправился на дежурное место к стене усыпальницы. Он сознательно не встревал в разговор взрослых, хотя иногда и очень хотелось. Но он сдерживал себя и старался всё запомнить. Многое из того, что он услышал, было для него открытием, и, чаще всего, не радостным. Он пожалел, что без интернета не узнает кто такие Любченко и Левицкий. Прислонившись спиной к стене, он снова искренне молил Всевышнего забрать его из 1941 года, пока не стемнело и холод не загнал его в квартиру.

 

Сон был страшен и удивителен. Ему снились дома, над которыми развевались красные флаги. В центре флагов, на белом кругу, была видна правосторонняя свастика, а в углах полотнищ золотились скрещенные серпы и молоты. Всё смешалось в квартире Розенманов: фашизм и коммунизм, советские и немецкие концлагеря, речи Сталина и Гитлера.

 

Неизменными оставались глаза заключённых на измождённых лицах, от которых, при всём желании, невозможно было оторвать взгляд.

 

Все людские страданья и муки,

Минувшие и грядущие,

Равно жгут наши светлые души,

Вечность с собою несущие.

 

Флаг над Лаврой.

 

День третий.

 

Утро началось с того, что Влад сбегал на горку и убедился в том, что центр Киева продолжал гореть. Он вернулся домой, зашёл к Марии Степановне попить чаю с сухарём и ложкой мёда. Потом переложил десять гривен из кошелька в карман и отправился к Степанычу.

 

Иван Степанович провёл его в большую комнату, посредине которой стоял круглый деревянный стол, а на стене висел портрет Т. Г. Шевченко в шапке-папахе. Они сели к столу, и Владик передал десятку. Степаныч быстро осмотрел купюру и разволновался.

 

— Да, казак Мамай, это уже не шуточки. Это тебе не какие-то десять карбованцев или гривны УНР или Скоропадского, это другие десять гривен. Где ты раздобыл это сокровище?

 

— Не помню, – соврал Владик, – после бомбёжки с памятью проблемы.

 

Не мог же он рассказывать Степанычу, что зарабатывал деньги написанием курсовых работ на заказ по римскому праву по сто гривен каждая. И было это лет этак через шестьдесят пять.

 

Степаныч подбежал к серванту, нашёл увеличительное стекло и стал внимательно рассматривать купюру.

 

— Украина. Национальный банк Украины. Десять гривен. Иван Мазепа. Не предатель, значит, а патриот Украины, – взволнованно бормотал Иван Степанович.

 

— Там и наш дом видно, – подсказал Владик.

 

Десять гривен.

 

Иван Степанович перевернул купюру и ахнул.

 

— Да-а, казак Мамай, такой червонец дорогого стоит. Лаврская колокольня, церковь Спаса на Берестове, Всесвятская церковь. Постой, постой. С Успенским не всё понятно, видна только малая часть. Не знаешь, что бы это могло значить?

 

— Не знаю, – соврал Владик.

 

— Непонятно какого года купюра. И непонятно, что за число 2000 малым шрифтом. Ты не в курсе?

 

Владику пришлось соврать в третий раз и ему стало неловко. Степаныч повернулся к окну и осмотрел купюру на свет.

 

— Жаль, что ты ничего не помнишь и ничего не знаешь, потому как десять гривен настоящие, с водяными знаками. Обрадовал ты старика. Подарил, так сказать, надежду. Но надежда надеждой, а растущему организму нужно питание. Я тебе за эту десятку мешочек гречки дам. Согласен?

 

— Спасибо, Иван Степанович, конечно, согласен. А вы как? Вам же тоже питаться надо.

 

— Ты за меня не беспокойся. Когда советская власть уже ушла, а немцы ещё не пришли, те, у кого есть голова на плечах, успели себя продовольствием обеспечить. Большинство, конечно, не успело, но тут, как говорится, кто быстрее, тот и сыт. Подожди пару минут.

 

Он пошёл на кухню и вернулся оттуда с мешком гречневой крупы, килограмм на пять, шесть.

 

Подорванный подпольщиками старый арсенал.

 

— Гречка тебе, а мешок вернёшь, когда найдёшь куда пересыпать.

 

— Спасибо, Степаныч. Я пойду?

 

— Иди, иди, а я тут ещё чудесный артефакт поизучаю.

 

Мария Петровна гречке обрадовалась и совсем не расстроилась, что тару придётся отдавать.

 

— За что ж ты сторговал такое богатство?

 

— Оказалось, что у меня была денежка, которую я не особо ценил, а для Степаныча она объединяет прошлое с будущим. Настолько оказалась для него дорога, что аж на мешок гречки потянула.

 

— Не хочешь говорить и не надо.

 

— А что там Неля в комнате бормочет?

 

— Так это Прокофьевна пришла. Она в конце августа от внука письмо с фронта получила, а видит плохо. Так Нелька ей время от времени перечитывает.

 

— А мне можно послушать?

 

— А чего ж нет, иди.

 

Владик тихонько проскользнул в комнату и примостился на табурет, кивнув бабушке. Неля продолжала читать.

 

— «… Заверяю тебя бабуля, что то, что завоевали нам родители в Великую Октябрьскую революцию, мы врагам не отдадим никогда. Не жалея своей жизни и крови для Родины, я готов всегда драться за Родину, за СТАЛИНА. Проклятому Гитлеру за место хлеба и сала, мы ему даём и дадим ворошиловских гостинцев – это свинца и стали, чтобы он не разевал больше рта на нашу страну и наш родной Киев. Береги себя, бабуля. Присмотрите там за моими голубями. Твой внук Митя. Победа будет за нами!».

 

Угол Крещатика и Прорезной.

 

Неля дочитала и вернула письмо. Зашла Мария Петровна.

 

— Спасибо, Нелечка, – поблагодарила Прокофьевна, – мне, детки, от всей души жаль товарища Сталина. Он доверял людям, сам ночами не спал, а они занимались всем, но только не делом. А теперь приходится расплачиваться за действия этих всяких мерзавцев. И Митя мой шибко расстроился небось, когда узнал, что Киев немцам поганым сдали. Ой, Петровна, я вчера Ивана Матвеевича видела

 

— Что говорил?

 

— Да вот, чудом вышел из окружения и вернулся домой.

 

— Лучше бы он вышел из окружения через линию фронта и вернулся в действующую армию.

 

— Уж как получилось, – тяжело вздохнула Прокофьевна.

 

— Сейчас после взрывов да пожаров немцы и озвереть могут. Нам во дворе только красных командиров не хватало.

 

— Ну мужик-то он положительный.

 

— Так-то оно так, но положительным мужикам сейчас место на фронте.

 

— Уж как-то будет, – прошептала Прокофьевна и засобиралась домой.

 

Мария Петровна покормила Нелю с Владиком и отдала тому мешок от гречки. Владик занёс мешок Степанычу и пошёл на своё дежурное место, к стене усыпальницы.

 

Он истово молился, впадал в забытьё и снова просился домой, в Киев 2007 года. Ещё засветло Влад услышал одиночные выстрелы со стороны двора, но пойти посмотреть, что там случилось, не решился. В квартиру он вернулся опять затемно, продрогший и несчастный.

 

Ночью, во время сна, пришло счастье. Влад летал. Он чувствовал своё невесомое тело и ветер приятно освежал его. Холодно, как ни странно, не было. Влад летал чуть выше крыши своего дома и прекрасно видел всё вокруг. Не было заметно следов войны. Киев был знакомым и незнакомым одновременно. Он не успел изучить этот удивительный Город, растворившись во встречных потоках воздуха.

 

Не все события в этом мире

Одной лишь жизни опытом ценить.

О теле позабудь, в какой-то мере

И в вечность загляни, потом тебе судить.

 

Панорама Лавры.

 

День четвёртый.

 

После завтрака с Нелей Владик сидел на кухне и изучал отрывной календарь. С правой стороны всё как обычно: 1941. Двадцать четвёртый год Великой Социалистической Революции. Сентябрь. 26. Пятница.

 

Загадка:

Всех я грамоте учу, сам же целый век молчу. (Букварь).

А слева была любопытная картинка с подписью.

 

«Этот снимок сделан со старинной гравюры. Перед вами школа петровских времён, примерно конца XVII века. Рассмотрите повнимательнее картинку. На переднем плане – два ученика. Провинившегося наказывает розгами учитель, другой ученик на коленях отвечает урок. За столом один из старших учеников учит другого. Он подражает учителю, таская товарища за волосы – «вбивает в голову» знания».

 

Владик подумал, что вся история человечества, это история наказаний человечеством самоё себя. Но у него теплилась надежда, что раз уж в давние времена племена смогли объединиться в государства – страны, то в будущем государства – страны смогут объединиться в содружество землян, чтобы прекратить войны.

 

Зашла Прокофьевна и стала о чём-то шептаться с Марией Петровной. Владик вспомнил о вчерашних выстрелах во дворе и спросил, что же произошло.

 

— Так это Ивана Матвеевича, из двадцать второй, немцы забрали, – ответила Прокофьевна.

 

— А выстрелы из-за чего?

 

— Так он всё же капитан, командир красной армии, а не урка какой, отстреливался небось, — расстроилась Мария Петровна, — погано это, ой как погано.

 

В это время со двора донёсся звук подъехавшего грузовика. Из окна кухни, с третьего этажа его видно не было. Через некоторое время в квартиру постучали и вызвали Марию Петровну во двор как дворника. Оказалось, что приехали немецкие автоматчики с офицером во главе. Они быстро выгнали всех жильцов из квартир во двор и погнали в лаврский переулок. В переулке, за экономическими воротами, всех, кроме стариков и малых детей, выстроили в шеренгу. Первой поставили Марию Петровну. Рядом с ней стоял Влад. Неля, которой не было ещё и десяти лет, стояла с Прокофьевной в толпе стариков и детей ближе к экономическим воротам лавры, куда подъехал и немецкий грузовик. Она держала за руку пятилетнюю соседку Аллу, а её мама Катя, вместе со своей сестрой стояли в шеренге.

 

Немецкий офицер чётким голосом начал свою зловещую считалку:

Айн, цвай, драй, фир, фюнф, зэкс, зибэн, ахт, нойн, цэн!

Айн, цвай, драй, фир, фюнф, зэкс, зибэн, ахт, нойн, цэн!

Айн, цвай, драй, фир, фюнф, зэкс, зибэн, ахт, нойн, цэн!

 

Это децимация, догадался Влад, и его охватила животная радость от того, что на него выпало «цвай», а не «цен». Того, на кого выпадало «цен», выводили из шеренги и ставили напротив, к забору правительственного гаража. Их оказалось трое, две женщины и молодая девчонка, которую Владик мельком встречал во дворе. Стало понятно, что жильцов в шеренге меньше сорока.

 

В женщинах Влад с ужасом узнал Дусю Абрамовну из двадцатой квартиры и Наталью Андреевну из двадцать четвёртой, которые даже в такой критической ситуации пытались сторониться друг друга.

 

Офицер на правильном русском языке, хотя и с акцентом произнёс: Немецкая армия освободила город Киев от большевистской заразы. Вы должны быть благодарны за это, а в вашем доме, по адресу Цитадель № 9, скрывался командир Красной армии. При его задержании погиб немецкий солдат. За это, каждый десятый житель вашего дома будет расстрелян!

 

Он резко отдал команду предварительно подготовившемся автоматчикам, и те, короткими очередями, расстреляли трёх человек, выбранных зловещей считалкой.

 

— Сегодня их не трогать, чтобы все видели, – сказал немецкий офицер, левой рукой небрежно указывая на расстрелянных, – а завтра, можно похоронить, – и направился к машине. Он сел к водителю в кабину, автоматчики залезли в кузов, и грузовик укатил.

 

Офицеры Вермахта и СС на Аскольдовой могиле.

 

Немецкие пулемётчики на видовой площадке Лавры.

 

К расстрелянным с криками и слезами бросились их родные. Остальные продолжали стоять в шеренге с остекленевшими глазами, переваривая произошедшее. Потом шеренга смешалась с толпой детей и стариков.

 

Влад, ничего не соображая, как сомнамбула, пошёл к усыпальнице. Крещатик продолжал дымить. Он упал на своё дежурное место, припав спиной к стене и долго сидел в оцепенении. Потом он в который раз умолял Всевышнего вернуть его домой, в его время, или хоть куда-нибудь, подальше от войны.

 

Из-за угла церкви показался немецкий патруль, офицер и два автоматчика. Они остановились в пяти шагах от него, и офицер стеком в левой руке приказал ему встать. Влад приподнялся. Эсэсовец спросил что-то на немецком, указывая стеком ему на грудь. Влад посмотрел на себя как бы со стороны и заметил, что из внутреннего кармана кожаной безрукавки выглядывает маленький красный флажок. Он достал флажок, на котором золотыми буквами было написано: «Мир! Труд! Май!», развёл руками и виновато улыбнулся. Владислав Мамай покинул 1941 год за мгновение до того, как раздалась короткая автоматная очередь.

 

Центр Киева после сентябрьских пожаров.

 

Наказується всім жидам міста Києва і околиць зібратися в понеділок дня 29 вересня 1941 року до год. 8 ранку при вул. Мельника – Доктерівській (коло кладовища). Всі повинні забрати з собою документи, гроші, білизну та інше.

 

Хто не підпорядкується цьому розпорядженню буде розстріляний. Хто займе жидівське мешкання або розграбує предмети з тих мешкань, буде розстріляний. 28. IX. 1941р.

 

Наказ Ч 5

 

Всім керівникам будинків м. Києва до 24-х годин зголосити всіх жидів, працівників НКВД та членів ВКП(б), що мешкають в їх будинках, -до найближчих районових Комісаріатів та Команди Української поліції м. Києва, по вул. Короленка 15, другий поверх. Затаєння цих людей матиме наслідком смертну кару.

 

Керівники цих будинків та двірники мають право самі приставляти жидів до жидівського табору, який міститься при таборі полонених по вул. Керосинній.

 

Комендант Української поліції м. Києва ОРЛИК

 

Лист (уривок). Цілком таємно

 

Керівнику дослідницького відділу біології «Аненербе» Вальтеру Грайте.

 

“… 26.09.1941 р. на території київської цитаделі, біля храму XI сторіччя, радянський підпільник безслідно зник у повітрі на очах німецького патруля за мить до розстрілу …”

 

Ебергард, Генерал-майор та Комендант міста Києва.

 

ЗАБОРОНА

 

Населенню міста Києва забороняється ходити по вулицях від 18 до 5 години (за німецьким часом).

 

Всім, хто цього не виконуватиме, загрожує розстріл.

 

Ебергард. Комендант міста. 16. X. 1941 р.

 

НАКАЗ

 

Усіх голубів у місті та приміській смузі треба негайно знищити. Хто після 26 жовтня триматиме ще голубів, той буде РОЗСТРІЛЯНИЙ як саботажник.

 

Ебергард. Комендант міста. 26. X. 1941 р.

 

ОГОЛОШЕННЯ

 

В Києві зловмисне пошкоджено засоби зв’язку (телефон, телеграф, кабель). Через те, що шкідників надалі не можна було терпіти, В МІСТІ БУЛО РОЗСТРІЛЯНО 400 МУЖЧИН, що має бути пересторогою для населення.

 

Вимагаю ще раз про всякі підозрілі випадки негайно повідомляти німецькі війська або німецьку поліцію для того, щоб злочинці по заслузі були покарані.

 

Ебергард, Генерал-майор та Комендант міста. 29. XI. 1941 р.